← Назад к обзору

Рутина

Кровь и изумруды

Крики Лань Ифей, обычно звонкие и полные сарказма, превратились в хриплый, надрывный вой, который, казалось, впитывался в сами стены пещеры. Ци Жун метался по коридору перед дверью своих покоев, снося всё на своем пути. Его пальцы с такой силой впивались в каменные выступы, что когти крошились, оставляя на стенах глубокие борозды.

– Если она сдохнет, я лично сожгу это место до основания! – орал он на дрожащих духов-слуг, которые таскали тазы с горячей водой. – Слышите?! Я вытрясу из ваших гнилых душ всё, что осталось, если вы не поможете ей!

Внутри комнаты старая демоница-повитуха, которую Ци Жун выкрал из соседнего поселения нечисти, что-то бормотала, обливаясь холодным потом. Лань Ифей была на грани. Её тело, маленькое и хрупкое, выгибалось дугой, а лицо стало прозрачным, как тончайший фарфор. Когда её крики внезапно оборвались и сменились пугающей тишиной, Ци Жун не выдержал. Он вышиб дверь ногой, врываясь в облако пара и запаха крови.

– Ифей! – он рухнул на колени у кровати, отталкивая повитуху. – Ты не посмеешь! Слышишь, ты, дрянная девчонка?! Ты не смеешь бросать меня здесь одного с этим... с этим...

Он замолчал, когда увидел её — неподвижную, с закрытыми глазами, чьи ресницы едва заметно подрагивали. А затем тишину прорезал новый звук. Не крик боли, а тонкий, требовательный писк, похожий на крик маленького зверька.

– Живой... – выдохнула повитуха, протягивая демону комок плоти, завернутый в окровавленный шелк. – Мальчик, господин.

Ци Жун замер. Он смотрел на это крошечное существо, которое извивалось в руках демоницы, и в его глазах отразился первобытный ужас. Но этот ужас мгновенно сменился яростью, когда он снова перевел взгляд на Ифей.

– Она не дышит! – взревел он, хватая девушку за плечи. – Ифей! Очнись, или я клянусь, я съем этого ребенка прямо сейчас!

Это была самая жестокая, самая гнусная ложь, на которую он был способен, но она сработала. Веки Ифей дрогнули. Она сделала судорожный вдох, и в её золотистых глазах на мгновение вспыхнул привычный огонь ярости, прежде чем она снова провалилась в тяжелое забытье.

***

Прошло три дня, прежде чем Ифей смогла самостоятельно сесть в постели. Пещера изменилась. Ци Жун приказал занавесить все входы плотными шторами, чтобы не было сквозняков, и теперь лично следил за тем, чтобы в камине всегда горел огонь — на этот раз обычный, теплый, а не его призрачное лазурное пламя.

– Ты выглядишь как общипанная курица, – проворчал он, входя в комнату с подносом, на котором дымилась чашка с бульоном. – Ешь. Иначе у тебя не хватит сил даже на то, чтобы поднять это прожорливое чудовище.

Он кивнул на колыбель, сделанную из резного дерева и выстланную лучшими мехами, где посапывал Гуцзы.

– Ваше Величество, вы сами похожи на привидение, – слабым голосом отозвалась Ифей, принимая чашку. – У вас под глазами круги чернее, чем ваши помыслы. Вы вообще спали?

– Спать — это для смертных! – Ци Жун фыркнул и уселся на край кровати, сложив руки на груди. – Я должен был следить, чтобы этот мелкий паршивец не выкатился из колыбели и не расшиб себе лоб. Он так ворочается, будто пытается сбежать из собственной кожи.

В этот момент Гуцзы проснулся. Сначала он издал короткое кряхтение, а затем разразился оглушительным плачем, который эхом отозвался под сводами.

– Опять! – Ци Жун подскочил, затыкая уши. – Почему он так орет?! Я же накормил его козьим молоком час назад!

– Он хочет не молока, – Ифей осторожно отставила бульон и протянула руки к колыбели. – Дайте его мне.

Демон, ворча и проклиная «всех маленьких захватчиков», бережно — насколько позволяли его когтистые пальцы — подхватил младенца и передал матери. Ифей расшнуровала ворот своего платья.

– Ци Жун, отвернитесь, – попросила она, почувствовав, как щеки обдает жаром.

– С чего бы это? – он вскинул брови, картинно возмущаясь. – Я видел тебя во всех видах, а теперь ты вдруг вспомнила о приличиях? К тому же, я должен контролировать процесс! Вдруг ты решишь его отравить своей человеческой едой?

Ифей лишь вздохнула, понимая, что спорить бесполезно. Она приложила Гуцзы к груди. Малыш мгновенно затих, вцепившись крошечными пальчиками в нежную кожу. Наступила тишина, нарушаемая только мерным причмокиванием и потрескиванием дров в камине.

Ци Жун замер. Его ехидство куда-то испарилось. Он смотрел на эту сцену с выражением лица, которое можно было бы назвать благоговейным, если бы речь шла о ком-то другом. Его изумрудные глаза смягчились, а длинные уши чуть опустились.

– Смотри-ка, – прошептал он, подаваясь вперед. – Он ест. Настоящий хищник. Видишь, как он жадно хватает? Это моя порода!

– Ваша порода сейчас уснет прямо в процессе, – тихо рассмеялась Ифей, глядя на пухлые щечки сына. – Он такой спокойный, когда сыт. Совсем не похож на вас в этом плане.

– Ты просто не видела меня после хорошего ужина, – буркнул демон, но его рука непроизвольно потянулась к голове ребенка. Он коснулся мягкого пушка на макушке Гуцзы и тут же отдернул пальцы, словно испугавшись собственной нежности.

– У него ваши уши, – заметила Ифей, поправляя пеленку. – Немного заостренные. И, боюсь, характер будет таким же несносным.

– Это комплимент, девчонка! – Ци Жун выпрямился, снова принимая свой наглый вид. – Но если он начнет язвить мне так же, как ты, я лично запру его в самой глубокой пещере.

***

Ночи в логове Лазурного Фонаря стали испытанием для обоих. Гуцзы, казалось, перепутал время суток и предпочитал бодрствовать именно тогда, когда Ифей валилась с ног от усталости.

– Опять он орет! – Ци Жун ворвался в комнату посреди ночи, всклокоченный и злой. – Почему ты ничего не делаешь?!

– Я качаю его уже два часа, – Ифей сидела в кресле, мерно покачиваясь из стороны в сторону. Глаза её закрывались сами собой. – Мои руки просто отваливаются. Пожалуйста, Ци Жун... просто подержите его немного.

Демон замер на пороге.

– Я?! Я — Великое Бедствие! Я не создан для того, чтобы укачивать младенцев! Это унизительно! Это... это против моей природы!

– Тогда слушайте этот ор до рассвета, – Ифей закрыла глаза, продолжая машинально качать ребенка. – А утром я забуду положить заварку в ваш чай. И, возможно, случайно пересолю ваше мясо. Снова.

Ци Жун прошипел проклятие, которое заставило бы покраснеть даже самого заядлого грешника, но подошел к ней. Он выхватил Гуцзы из её рук.

– Дай сюда! Ты всё делаешь не так! Ты держишь его как мешок с мукой!

Он начал ходить по комнате широкими шагами. Гуцзы, почувствовав смену обстановки и холодную, вибрирующую энергию демона, на мгновение затих.

– Вот, видишь? – Ци Жун победно посмотрел на Ифей. – Он уважает силу! Он чувствует величие своего отца!

Но Гуцзы не собирался сдаваться так просто. Через минуту он зашелся в новом приступе плача, еще более громком, чем прежде.

– А ну замолчи! – приказал Ци Жун, начиная трясти сверток. – Слышишь?! Я твой господин и твой ужас! Я превращу тебя в... в...

– Не трясите его так, вы его укачаете до тошноты! – Ифей подскочила с кресла. – Нужно пеленать его туже, он пугается собственных рук.

– Пеленать? Это еще что за магический ритуал? – Демон подозрительно прищурился.

– Положите его на кровать.

Следующие полчаса были похожи на комедию, которую не рискнул бы поставить ни один театр мира. Великий Лазурный Фонарь, склонившись над кроватью, пытался совладать с длинным куском ткани. Его пальцы путались в складках, когти цеплялись за шелк, а Гуцзы извивался, как пойманный угорь.

– Это невозможно! – рычал Ци Жун. – Эта тряпка живет своей жизнью! Она меня атакует!

– Просто подверните край под левый бок, – терпеливо наставляла Ифей, придерживая младенца за ножки. – А теперь этот конец — наверх. Вот так. Видите? Ничего сложного.

– Ничего сложного?! – демон вытер пот со лба. – Я легче бы захватил город, чем завернул этого мелкого гаденыша в этот кокон!

Наконец Гуцзы был упакован. Он выглядел как тугой, аккуратный сверток, из которого торчала только забавная рожица. Малыш удивленно моргнул, пару раз дернулся и... затих. Его глазки начали медленно закрываться.

– Сработало... – выдохнул Ци Жун, не веря своим глазам. – Он... он сломался?

– Он просто успокоился, – Ифей устало улыбнулась и опустилась на кровать рядом с сыном. – Ему так уютно.

Ци Жун сел с другой стороны, подперев голову рукой. Он долго смотрел на спящего ребенка, а потом перевел взгляд на Ифей. В неверном свете догорающих углей она казалась ему не просто служанкой, а кем-то бесконечно важным. Тем самым якорем, который удерживал его в этом мире, не давая окончательно раствориться в безумии и ненависти.

– Ты тоже спи, – буркнул он, отводя взгляд. – Завтра у нас много дел. Я решил расширить вход в пещеру, чтобы ты могла выносить его на солнце. Ему нужно... как это называют люди?.. Свежий воздух.

Ифей удивленно приподняла бровь.

– Вы хотите выпустить нас наружу? Сами? Без охраны?

– Кто посмеет тронуть мою собственность?! – Ци Жун вскинул голову. – Я лично выжгу глаза любому, кто посмотрит в вашу сторону. К тому же, я не хочу, чтобы мой наследник вырос бледным, как поганка в подвале.

Он замолчал, а затем добавил тише:

– Но если ты попытаешься сбежать... я найду тебя. Даже если мне придется перевернуть все три мира.

– Куда я сбегу от своего самого главного кошмара? – Ифей протянула руку и накрыла его ладонь своей. – К тому же, кто еще будет учить Гуцзы правильно ругаться, если не вы?

Ци Жун фыркнул, но не убрал руку. Его пальцы переплелись с её, и на мгновение в этой темной, холодной пещере воцарился мир.

***

Дни потекли своим чередом, но это были уже другие дни. Теперь их споры часто касались воспитания.

– Я сказал, он будет носить зеленый шелк! – кричал Ци Жун, размахивая куском ткани.

– Он будет носить хлопок, потому что от шелка у него раздражение! – не уступала Ифей.

– Раздражение?! У моего сына?! Да его кожа прочнее, чем броня небожителей!

Они могли часами препираться из-за того, какую колыбельную петь Гуцзы. Ци Жун настаивал на балладах о кровавых сражениях, а Ифей пела простые деревенские песни. В итоге они пришли к компромиссу: Ифей пела, а Ци Жун вставлял в куплеты свои едкие комментарии и угрозы в адрес врагов. Гуцзы, кажется, это вполне устраивало — он засыпал под этот странный дуэт быстрее всего.

Однажды вечером, когда Ифей кормила ребенка, Ци Жун принес ей странный подарок. Это была маленькая погремушка, сделанная из кости и украшенная драгоценными камнями. Внутри что-то глухо позвякивало.

– Где вы это взяли? – спросила она, рассматривая вещь.

– Одолжил у одного заносчивого духа, – Ци Жун небрежно махнул рукой. – Он всё равно больше не нуждается в своих вещах. Посмотри, Гуцзы нравится.

Малыш действительно потянулся к блестящей игрушке, издав радостный звук.

– Вы начинаете мне нравиться в роли отца, Ваше Величество, – заметила Ифей, лукаво глядя на него. – Это пугает.

– Не привыкай к этому! – демон вскочил с места. – Я всё еще тот самый Лазурный Фонарь! Я всё еще могу скормить тебя своим псам!

– Конечно-конечно, – Ифей кивнула, не скрывая улыбки. – Сразу после того, как поменяете Гуцзы пеленку. Кажется, он снова «сделал подарок» своему великому родителю.

Ци Жун замер, принюхался и его лицо исказилось в гримасе ужаса.

– Опять?! Да он делает это чаще, чем я дышу! Ифей, это твоя обязанность!

– Я кормлю его, господин. У меня заняты руки. А вы говорили, что он — ваша порода. Вот и докажите свою преданность роду.

Ци Жун прорычал что-то нечленораздельное, схватил чистую ткань и, ворча под нос самые страшные проклятия, принялся за работу. Его движения были неуклюжими, он постоянно ворчал, что «это ниже его достоинства», но он делал это. Тщательно, почти бережно, стараясь не поцарапать нежную кожу сына своими длинными когтями.

Ифей смотрела на них — на своего безумного, вульгарного демона и их маленькое «зернышко» — и понимала, что их жизнь никогда не будет нормальной. Она будет полна криков, опасностей и странных розыгрышей. Но в этой пещере, среди теней и лазурного света, они нашли нечто большее, чем просто выживание. Они нашли друг друга.

И когда Гуцзы, наконец переодетый и довольный, схватил Ци Жуна за палец своим крошечным кулачком, демон замер. Он не отдернул руку. Он лишь тихо фыркнул и едва заметно улыбнулся, глядя в золотистые глаза Ифей.

– Ладно, – прошептал он. – Пусть живет. До завтра. А завтра я точно научу его, как правильно плевать в лицо богам.

– Конечно, господин, – отозвалась Ифей, закрывая глаза. – Сразу после каши.

В пещере воцарилась тишина. Настоящая, мирная тишина, которую не решались нарушить даже летучие мыши. В самом сердце тьмы расцвела жизнь, и даже величайшее Бедствие не смогло устоять перед её хрупкой, неодолимой силой.