← Назад к обзору

Рутина

Изумрудный омут и печать принадлежности

В пещерах Лазурного Фонаря время течёт иначе. Здесь нет смены времён года, нет ласкового утреннего солнца или прохлады сумерек — только вечное мерцание бирюзовых светильников и глухое эхо капающей воды. Но для Лань Ифей этот застывший мир стал домом, в котором она, вопреки всем законам природы и здравого смысла, обрела новую силу.

Прошло несколько месяцев с тех пор, как крики новорождённого Гуцзы впервые всполошили летучих мышей под сводами главного зала. Ифей восстанавливалась долго. Смертная женщина, выносившая плод демонической страсти, она едва не истаяла, как свеча на ветру. Ци Жун в те недели был невыносим: он то впадал в неистовую ярость, обещая содрать кожу с лекарей-призраков, то часами сидел у её кровати, сверля её взглядом своих изумрудных глаз, словно пытаясь силой воли удержать её душу в теле.

Но молодость и упрямство взяли своё. Румянец вернулся на бледные щеки, походка вновь обрела былую легкость, а острый язык — свою привычную язвительность.

– Ваше Величество, если вы еще раз попытаетесь накормить младенца сырым мясом горного козла, я заставлю вас съесть это мясо вместе с костями и шерстью, – голос Ифей раздался из глубины покоев, когда она застала Ци Жуна над колыбелью с окровавленным ножом в руке.

– Ты, дерзкая девка! – Ци Жун резко обернулся, его длинные волосы хлестнули его по плечам. – Он мой наследник! Ему нужна сила, а не твоя пресная каша, от которой пахнет тоской и человеческой слабостью! Посмотри на него, он уже точит десны о край колыбели!

– Он точит десны, потому что у него режутся зубы, а не потому, что он мечтает стать людоедом в три месяца от роду, – Ифей подошла ближе и бесцеремонно отобрала нож у демона. – Идите займитесь чем-нибудь полезным. Например, выпорите тех патрульных, которые вчера проспали явление небожителя у входа.

Ци Жун фыркнул, но нож не забрал. Он окинул Ифей долгим, оценивающим взглядом. Она была в простом домашнем халате, волосы небрежно собраны в узел, а на шее виднелась тонкая цепочка амулета, который он сам на неё надел. Она выглядела... живой. Слишком живой для этого царства теней.

– Ты совсем оправилась, – констатировал он, и в его голосе проскользнула опасная, вибрирующая нотка. – Твои щеки больше не похожи на прокисшее молоко.

– К вашему глубочайшему сожалению, господин, я всё еще не собираюсь умирать, – Ифей поправила одеяльце Гуцзы, который сладко посапывал, не подозревая о кулинарных спорах родителей. – Так что вам придется терпеть мои наставления еще долго.

Ци Жун ничего не ответил. Он лишь сузил глаза, и в их глубине заплясали знакомые зеленые огни — не те, что предвещали гнев, а те, что обещали бурю иного рода.

В ту ночь в пещере было особенно тихо. Гуцзы, укачанный мерным гулом подземных вод, спал в своей отдельной нише, охраняемый заклятиями, которые Ци Жун обновлял каждый вечер с маниакальной тщательностью.

Ифей уже собиралась лечь, когда дверь её комнаты бесшумно отворилась. Ей не нужно было оборачиваться, чтобы понять, кто вошел. Холодный воздух и запах озона, всегда сопровождавший Лазурного Фонаря, выдали его присутствие лучше любого звука.

– Ты заставила меня ждать, – прошептал Ци Жун, подходя со спины.

Его руки, длинные и бледные, легли ей на талию, мгновенно притягивая к себе. Ифей почувствовала спиной холод его груди, прикрытой лишь тонким шелком.

– Я не знала, что у Великого Бедствия есть расписание для визитов к горничным, – она попыталась обернуться, но он удержал её, уткнувшись носом в изгиб её шеи.

– Замолчи, – его голос стал низким, почти рычащим. – Я слишком долго был паинькой, Ифей. Я смотрел, как ты чахнешь, как ты возишься с этим мелким сопляком... Моё терпение не бесконечно.

Он развернул её к себе, и Ифей увидела его лицо — хищное, прекрасное в своем безумии, с лихорадочным блеском в глазах. Он не стал ждать ответа. Его губы накрыли её в жадном, собственническом поцелуе, в котором не было ни капли нежности, зато было море накопленного голода.

Ци Жун подхватил её и швырнул на кровать, мгновенно нависая сверху. Его движения были порывистыми, почти грубыми. Он срывал с неё одежду так, словно это были путы, мешавшие ему добраться до единственного сокровища, которое он действительно ценил в этих пещерах.

– Ты моя, – выдыхал он ей в губы, кусая их до крови. – Моя вещь, моё зеркало, моя погибель.

Ифей не сопротивлялась. Напротив, она обвила его шею руками, вонзая ногти в его плечи, отвечая на его ярость своей собственной. В этом акте не было тихой любви, которую воспевали поэты — это была схватка двух стихий, огонь, рожденный из льда.

Когда он вошел в неё, Ифей вскрикнула, запрокидывая голову. Ци Жун замер на мгновение, наслаждаясь её реакцией, его пальцы переплелись с её пальцами, прижимая её руки к подушкам.

– Смотри на меня, – приказал он.

Ифей открыла глаза. Прямо над собой она видела изумрудные омуты, в которых отражалось её собственное возбужденное лицо. Он двигался в ней мощно, уверенно, заставляя её забыть обо всём на свете. Каждое его движение было утверждением власти, но Ифей знала правду: в этой власти он сам был рабом её тепла.

В какой-то момент, когда дыхание стало совсем прерывистым, а мир вокруг начал рассыпаться на искры, Ифей невольно притянула его лицо к себе, касаясь губами его заостренного уха.

– Знаете, Ваше Величество... – прошептала она, задыхаясь. – Если убрать эти клыки и ваши ужасные манеры... мы сейчас выглядим как самая обычная супружеская пара после тяжелого трудового дня.

Ци Жун на секунду сбился с ритма. Его лицо исказилось в гримасе, где боролись негодование и странное, болезненное веселье.

– Супружеская пара?! – он издал короткий, резкий смешок, не прекращая своих движений. – Ты сравниваешь Лазурного Фонаря с каким-то жалким крестьянином, который лезет к своей жене под одеяло, пропахший навозом и потом?!

– Именно, – Ифей выгнулась навстречу его толчку, чувствуя, как внутри нарастает неодолимая волна. – Вы ворчите на меня из-за супа, я ругаю вас за воспитание сына... А по ночам мы занимаемся этим. Чем не семейная идиллия?

– Ты... ты несносная! – Ци Жун припал к её шее, оставляя на ней яркий, багровый след. – Я демон! Я ужас трех миров! У меня нет семьи, у меня есть только подданные и... и...

– И мы, – закончила она за него, обвивая его бедра ногами. – Смиритесь, господин. Вы попали в самый страшный капкан — в обычную жизнь.

Ци Жун зарычал, и этот звук перешел в стон, когда наслаждение захлестнуло их обоих. Он уткнулся лицом в её волосы, содрогаясь всем телом, пока энергия его сути перетекала в неё, согревая и наполняя.

Долгое время они лежали в тишине. Ци Жун не спешил уходить, что само по себе было странно. Он лежал, тяжело дыша, и его рука лениво перебирала пряди волос Ифей.

– Обычная пара, значит? – наконец произнес он, и в его голосе уже не было прежней ярости, лишь привычная ехидца. – Если ты еще раз скажешь это вслух при моих подчиненных, я прикажу зашить тебе рот.

– Конечно, Ваше Величество, – Ифей прижалась к его холодному боку, чувствуя странное умиротворение. – Но вы ведь знаете, что я права. Вы даже спите теперь спокойнее, когда Гуцзы в соседней комнате.

– Я не сплю, я бдю! – Ци Жун приподнялся на локте, глядя на неё сверху вниз. – Кто-то же должен охранять это логово, пока ты дрыхнешь, как сурок.

Он замолчал, рассматривая её лицо. Его когтистый палец осторожно обвел контур её губ.

– Знаешь, Ифей... – начал он и вдруг осекся, словно испугавшись того, что собирался сказать.

– Что, господин?

– Ничего. Просто... не вздумай больше так бледнеть. Это портит мой аппетит.

Он наклонился и коротко, почти целомудренно поцеловал её в лоб. Это был жест настолько несвойственный Ци Жуну, что Ифей на мгновение замерла от удивления. Но прежде чем она успела что-то сказать, демон уже вскочил с кровати и начал натягивать свои одежды.

– Я пойду проверю Гуцзы. Этот мелкий демон наверняка опять раскрылся. И если он простудится, виновата будешь ты!

Он вылетел из комнаты, как всегда, не закрыв за собой дверь. Ифей лежала, глядя в потолок, и улыбалась. Она знала, что через десять минут он вернется, ворча под нос проклятия, и ляжет рядом, притворяясь, что ему просто «неудобно в кресле».

Что-то между ними действительно поменялось. Грань между хозяином и служанкой, между демоном и жертвой стерлась, оставив место для чего-то нового, чему еще не было названия в их жестоком мире. Это была не любовь в привычном понимании — слишком много в ней было боли, насмешек и взаимных мучений. Но это была связь, которая была крепче любых клятв.

Ифей закрыла глаза, слушая, как в соседней комнате Ци Жун негромко — чтобы не разбудить младенца — ругается на упавшую свечу. Она знала, что завтра будет новый день. Он снова будет орать на неё из-за пересоленного супа, она снова подложит ему в сапог колючку, а вечером они будут вместе смотреть, как Гуцзы делает свои первые попытки ползать по драгоценным коврам.

Их это устраивало. Среди тьмы и безумия пещер Лазурного Фонаря они создали свой собственный, извращенный, но такой настоящий рай. И ни один бог с небес, ни один демон из преисподней не смог бы разрушить этот хрупкий союз золотой пыли и изумрудного яда.

Потому что в конце концов, даже самому злобному демону нужно место, которое он может назвать домом. И женщина, которая не боится смеяться ему в глаза, напоминая, что он — всего лишь часть этой странной, невыносимой и прекрасной семейной идиллии.