Семейные узы
Кровь, сталь и шоколад
– Он меня поднял, Сэм. Как мешок с гребаной мукой, – глухо повторил Дин, не отрывая взгляда от мелькавших за окном унылых серых кукурузных стеблей.
Тонкие пальцы с силой впились в ткань потертой кожанки Карен Сингер, костяшки побелели. В зеленоватых глазах, окаймленных пушистыми, густыми ресницами, горела такая бездна удушливого унижения, какой Сэм не видел у брата с той самой ночи, когда они сожгли тело отца на погребальном костре.
– Я целился ему в челюсть, Сэмми. Я вложил весь корпус. А он просто дернул головой и заломал мне руку так, будто я первоклассник с леденцом.
Сэм не ответил сразу. Он лишь крепче сжал кожаную оплетку руля, чувствуя, как ссадины на костяшках пульсируют глухой, тупой болью. Машина ровно летела по мокрому шоссе, рассекая остатки утреннего тумана.
Сэм покосился направо.
Дин сидел, поджав ноги под себя на широком пассажирском диване «Импалы». Раньше он никогда так не делал — его длинные, мускулистые ноги в тяжелых армейских ботинках всегда упирались в пол, занимая все свободное пространство, плечи распирали салон, а от самого его присутствия исходила тяжелая, непоколебимая аура уверенности.
Теперь рядом с Сэмом сидела девушка.
Маленькая. Хрупкая, несмотря на всю свою ярость и вскинутый подбородок. Узкие плечи, тонкая шея с багровыми следами чужих пальцев, аккуратные щиколотки, обтянутые темным денимом. Когда ветер из приоткрытого окна трепал ее густые темно-русые локоны, они пахли не привычной смесью бензина и машинного масла, а чем-то неуловимо мягким, чистым и сладковатым.
И в этот самый момент, глядя на то, как судорожно вздымается под тесным топом ее грудь, Сэм с леденящим душу ужасом осознал: ему это нравится.
Это чувство накатило не вдруг. Оно зарождалось постепенно — с той самой секунды, когда Дин вывалился из ванной мотеля в Су-Фолс, путаясь в собственных непомерно больших штанах. Но там, на гравийной парковке у «Золотого петушка», когда Сэм увидел чужого мужика, лапающего Дина, плотину прорвало окончательно.
Сэм всю жизнь был младшим. Слабым. Тем, кого нужно было закрывать спиной, вытаскивать из передряг, учить стрелять и терпеть его «девчачьи заскоки» с книгами и колледжем. Дин всегда был выше, сильнее, непререкаемым авторитетом и каменной стеной.
А теперь… теперь Сэм был на голову выше. Его плечи были вдвое шире. Он мог сгрести Дина одной рукой поперек талии — тонкой, податливой талии — и удержать на месте, сколько бы тот ни брыкался. Когда Сэм впечатал того бородатого механика в борт пикапа, в его груди взорвалось не просто желание защитить брата. Это был первобытный, темный, собственнический инстинкт: *Мое. Никто не смеет трогать то, что принадлежит мне.*
И самая страшная мысль, скользкая и ядовитая, как змея, шевельнулась в самом темном углу его сознания: *А что, если мы опоздаем? Что, если ферма Миллеров окажется пустой, Кэтрин сбежит, и эти сорок восемь часов просто истекут?*
Тогда Дин останется Диной. Навсегда.
Ей придется полагаться на него. Ей нужен будет защитник. Сэм будет вести «Импалу», Сэм будет стрелять из крупного калибра, Сэм будет приносить еду в номер и отшвыривать пьяных мужланов, посмевших подойти слишком близко. А Дин… Дин больше никогда не уйдет. Не сможет уйти.
Сэма бросило в жар. К горлу подступила тошнота от омерзения к самому себе.
«Боже, о чем я думаю? Это же Дин. Мой брат. Ему больно, он в аду, а я… я чертов монстр».
Сэм с силой тряхнул головой, отгоняя наваждение, и шумно выдохнул сквозь зубы.
– Дин, – позвал он хрипло. – Перестань. Ты не виноват. Это просто физика. Ты привык драться с весом под девяносто килограммов, а сейчас в тебе едва наберется пятьдесят. Мышцы перестроились, кости стали легче. Дело не в навыках. Ты все еще чертовски опасен, просто… нужно время, чтобы привыкнуть.
– У меня нет времени привыкать! – огрызнулся Дин, и в голосе его снова звякнули предательские девчачьи нотки. Он сердито ударил кулачком по собственному колену. – Через двадцать шесть часов я либо верну свои яйца, либо… черт, да лучше бы меня разорвал адский пес, честное слово! И поясница… почему так дико тянет поясницу? Я что, потянул мышцу, пока этот боров меня тащил?
Дин со стоном потер кулаками крестец, скривившись от неприятной, ноющей боли, разлившейся по низу живота.
– Мы почти на месте, – Сэм сбавил скорость, съезжая на обочину перед развилкой на Олате. – До заброшенной фермы Миллеров около семи миль по проселочной дороге. Но туда нельзя соваться средь бела дня. Если шабаш там, нас засекут за версту. Ждем сумерек.
– И где мы будем торчать до вечера? – буркнул Дин. – В машине? У меня все тело ломит так, будто меня пропустили через бетономешалку.
Сэм указал подбородком на покосившийся деревянный щит у дороги: «Мотель „Сосновый бор“. Горячий душ, кабельное ТВ, свободные номера».
– Снимем комнату на пару часов. Ты смоешься, переоденешься, переведешь дух. Я проверю оружие и сделаю пару звонков Бобби. Идет?
Дин тяжело вздохнул, закрыл лицо ладонями и кивнул:
– Идет. Только если этот клерк хотя бы посмотрит на меня не так, я за себя не ручаюсь.
***
Мотель «Сосновый бор» полностью оправдывал свое название: сосны вокруг стояли полумертвые, а сам бор больше напоминал декорацию к фильму про техасскую резню.
Сэм настоял на том, чтобы Дин остался в машине, натянув капюшон куртки до самого подбородка. В конторке за стойкой сидел благообразный дедуля с кислородной трубкой в носу, которому было глубоко плевать на постояльцев, лишь бы платили наличными без сдачи.
Сэм взял ключ от седьмого номера, бросил Дину короткое «Пошли», подхватил сумку с арсеналом и зашагал по скрипучей деревянной галерее.
Номер пах дешевым освежителем с ароматом сосны, хлоркой и застарелой сыростью. Две узкие кровати с вылинявшими зелеными покрывалами, древний пузатый телевизор на тумбе и крошечная ванная комнатка с душевой кабиной, занавешенной полиэтиленом в желтых разводах.
Дин первым делом швырнул ключи от «Импалы» на тумбочку, стащил с себя тяжелые армейские ботинки и со стоном рухнул на ближайшую кровать, уткнувшись лицом в синтетическую подушку.
– Ненавижу, – глухо донеслось из недр матраса. – Ненавижу этот день, эту погоду, эту кровать и этих гребаных кельтов.
Сэм прислонил дробовик к стене, бросил сумку на пол и подошел ближе. Дин лежал на животе, тонкая талия отчетливо выделялась на фоне округлых бедер, прижатых к кровати. Кожаная куртка задралась, обнажая полоску бледной кожи на пояснице.
Сэм невольно сглотнул. Пальцы сами собой дернулись — появилось дикое, непреодолимое желание подойти, опуститься рядом на колени и положить ладонь на эту обнаженную полоску кожи. Согреть. Погладить напряженные мышцы. Сказать, что все будет хорошо, что он защитит ее, что…
«Прекрати. Сэм, мать твою, прекрати немедленно», – мысленно влепил себе пощечину младший Винчестер, отступая на шаг назад к столу.
– Иди в душ, Дин, – ровным, подчеркнуто деловым тоном произнес Сэм, доставая из сумки патронташ и коробку с солью. – Горячая вода поможет расслабить мышцы. Тебе станет легче.
Дин перевернулся на спину, тяжело вздохнув. Лицо его было бледным, под глазами залегли темные тени, а ладонь инстинктивно лежала на нижней части живота, слегка надавливая на него.
– Странно… – пробормотал Дин, нахмурившись. – Живот крутит. Будто я сожрал тухлый буррито на прошлой неделе. Хотя мы даже не позавтракали толком из-за того урода.
– Стресс, – пожал плечами Сэм, старательно избегая смотреть Дину прямо в глаза. – Организм на взводе. Горячая вода снимет спазм. Иди.
Дин с трудом поднялся на ноги. Походка его была неровной, скованной. Он подхватил чистую футболку из сумки Сэма — огромную, серую, которая на новом теле Дина грозила превратиться в полноценное ночное платье, — и поплелся в ванную, захлопнув за собой дверь.
Через минуту зашумела вода.
Сэм тяжело опустился на скрипучий стул у окна, потер лицо ладонями и уставился на свои окровавленные костяшки. В тишине номера звук льющейся воды действовал на нервы. Воображение, словно взбесившись, рисовало силуэт за тонкой полиэтиленовой шторкой: капли, стекающие по гладким плечам, влажные темные пряди, прилипшие к тонкой шее, изгиб спины…
Сэм сжал кулаки так, что содранная кожа вновь закровоточила.
«Я схожу с ума. Это проклятие действует и на меня? Или во мне всегда сидела эта грязь?»
Он потянулся к телефону, собираясь набрать номер Бобби, чтобы хоть чем-то занять мысли, но не успел нажать и трех кнопок.
Из ванной комнаты донесся глухой, влажный звук падения, за которым последовал истошный, леденящий кровь крик:
– СЭ-Э-ЭМ!
Это не было боевым кличем охотника. Это был крик абсолютного, первобытного, панического ужаса.
Сэм подорвался со стула быстрее, чем успел сообразить, выхватил пистолет из кобуры и в два прыжка преодолел расстояние до двери:
– Дин?! Дин, что там?! Тварь?! Демон?!
Ручка двери не поддавалась — защелка была закрыта изнутри. Из-за двери доносились тяжелые, рваные всхлипы, переходящие в судорожные вздохи, и шум хлещущей из крана воды.
– Дин, открой! Я выбиваю дверь!
– Стой! Не смей! – донеслось оттуда тонкое, дрожащее контральто, полное таких слез и паники, каких Сэм не слышал от брата с четырехлетнего возраста. – Сэмми… боже мой, Сэмми… я умираю.
Сэм замер, чувствуя, как внутри все обрывается в ледяную пропасть.
– Что?! Что случилось?!
– Она… это заклятие… оно жрет меня изнутри! Сэм, открой эту чертову дверь ключом или я выломаю ее нахрен! Тут… тут все в крови! Я истекаю кровью!
Сэм не стал искать ключ. Он просто навалился всем своим весом, ударив плечом в район замка. Хлипкая фанерная дверь с треском распахнулась, вырвав кусок косяка.
В крошечной ванной клубился густой пар. Вода в душевой кабине продолжала хлестать с металлическим гулом.
Дин сидел на холодном кафельном полу, вжавшись спиной в угол между раковиной и унитазом. На нем было только наспех наброшенное махровое полотенце, едва прикрывавшее грудь и бедра. Мокрые темные волосы облепили бледное, искаженное ужасом лицо. Зеленые глаза были расширены до предела, губы тряслись.
А на белом кафеле, прямо у его босых ступней, и на самом полотенце темнели отчетливые, яркие алые пятна.
– Сэм… – Дин поднял на брата дрожащую руку, испачканную в крови, и по его щеке — господи боже, по щеке Дина Винчестера! — скатилась крупная, блестящая слеза. – Я не ранен. Никаких порезов. Ничего. Оно… оно идет изнутри. Живот разрывает. Эта сука прокляла меня на медленную смерть, Сэмми. Найди ее… пристрели ее…
Сэм стоял с пистолетом в руке, опустив ствол в пол. Его взгляд лихорадочно метался по телу Дина: тонкие бледные ключицы, ровное дыхание, отсутствие ран на груди и боках. Затем взгляд опустился ниже — на капли крови на внутренней стороне бедер и на то, как судорожно Дин прижимал ладонь к низу живота.
В голове у Сэма словно щелкнул выключатель.
Все кусочки мозаики мгновенно встали на свои места. Тянущая боль в пояснице. Раздражительность, превышающая даже обычный уровень винчестеровской агрессии. Внезапный приступ тошноты у закусочной. Дикая тяга к сладкому и жирному. И теперь — это.
Пистолет медленно опустился. Сэм шумно, прерывисто выдохнул через нос, прижал ладонь к лицу и издал странный звук, похожий на смесь стона и задушенного смешка.
Дин вскинул голову, сверкнув глазами сквозь слезы:
– Ты… ты что, ржешь, сукин ты сын?! Я тут подыхаю от внутреннего кровотечения, а тебе весело?!
– Дин… – Сэм подошел ближе, опустился на корточки прямо перед ним на мокрый пол, не обращая внимания на лужи, и мягко перехватил его дрожащую, перепачканную ладонь. – Ты не умираешь.
– А кровь откуда, гений?! – сорвался Дин на визг. – Из меня хлещет, как из перебитой артерии!
– Дин. Успокойся и послушай меня, – Сэм говорил медленно, тихо, стараясь вложить в голос максимум уверенности, хотя внутри него самого бушевала буря из неловкости, облегчения и какого-то абсурдного умиления. – Заклятие не жрет тебя изнутри. Бобби же сказал: «Магия подчинения сути». Твое тело перестроилось полностью. Клетки, органы, гормоны. Ты стопроцентная женщина.
Дин замер. Слезы на ресницах застыли. В зеленых глазах мелькнуло смутное, страшное подозрение.
– И… и что?
– И то, что у женщин репродуктивного возраста раз в месяц происходит естественный биологический процесс, – выдавил Сэм, чувствуя, как его собственные уши начинают предательски пылать.
Тишина в ванной стала звенящей. Только вода продолжала шуметь, утекая в слив.
Дин смотрел на Сэма. Сэм смотрел на Дина.
Секунда. Две. Три.
– Нет, – прошептал Дин одними губами. Лицо его из мертвенно-бледного стремительно начало превращаться в пунцово-красное. – Нет. Только не это. Господи боже, только не говори мне, что это…
– Это они, Дин. Месячные. У тебя начались месячные.
– А-А-А-А-А-А-А-А-А-А! – Дин зажмурился и со всей дури впечатался затылком в кафельную стену. – УБЕЙТЕ МЕНЯ! Сэмми, достань «Кольт» и пусти мне пулю в лоб прямо сейчас! Я приказываю тебе как старший брат! Пристрели меня!
– Прекрати орать, весь мотель на уши поднимешь! – шикнул Сэм, хватая его за плечи и слегка встряхивая. Кожа Дина под пальцами была горячей и влажной. – Никто никого стрелять не будет. Это нормально. Это у всех бывает.
– «У ВСЕХ»?! Я МУЖИК, СЭМ! – взвыл Дин, всхлипывая от гремучей смеси боли, стыда и подступающей истерики. – Мужики не кровоточат из… оттуда! Без ножевого ранения! Какого хрена оно так болит?! Почему такое чувство, будто мне в кишки засунули ржавый блендер и включили на полную мощность?!
– Спазмы матки, – вздохнул Сэм, поднимаясь на ноги и выключая наконец воду в душе. – Мышцы сокращаются. Бывает очень болезненно. У Джесс… – Сэм запнулся, имя погибшей девушки резануло по сердцу, но он справился с собой, – у Джесс в первые дни всегда были жуткие боли. Она лежала с грелкой.
Дин посмотрел на него снизу вверх взглядом загнанного в угол зверька. Полотенце сползло, открывая хрупкие, подрагивающие от холода ключицы.
– И… и что мне теперь делать? – спросил Дин. Голос звучал жалобно, почти по-детски. Вся спесь, весь напускной мачизм слетели начисто, оставив лишь растерянную, испуганную девчонку, которая не знала, куда деваться от собственного взбесившегося тела.
Сэм посмотрел на него, и в груди снова заныло то самое темное, густое тепло. Дин зависел от него. Полностью. Безоговорочно.
– Сиди здесь, – мягко скомандовал Сэм, стягивая с вешалки сухое полотенце и набрасывая Дину на плечи. – Завернись. Помойся теплой водой, только аккуратно. Я схожу в аптеку.
– В… в аптеку? – Дин сглотнул. – За чем?
– За тем, что тебе нужно, – отрезал Сэм, чувствуя, как краска заливает уже его собственную шею. – За прокладками, Дин. И обезболивающим. Сиди и не дергайся. Я запру дверь снаружи.
Дин уткнулся лицом в колени, спрятав горящие щеки, и лишь слабо махнул тонкой рукой:
– Вали уже… Спаситель хренов. И пирог купи. Если вернешься без вишневого пирога, я тебя возненавижу до конца своих дней.
***
Круглосуточный супермаркет на окраине Олате встретил Сэма Винчестера неоновым гудением ламп дневного света и подозрительным взглядом прыщавого кассира за кассой.
Сэм чувствовал себя так, словно шел по минному полю в тылу врага.
Он без труда мог проникнуть на охраняемый военный объект, вскрыть склеп викторианской эпохи или провести экзорцизм латынью, пока демон швыряет в него мебель. Но стоять посреди отдела женской гигиены, уставившись на бесконечные ряды разноцветных пачек, оказалось испытанием совершенно иного порядка.
– Капли… крылышки… ультра… ночные… софт… нормал… – бормотал Сэм, лихорадочно перебирая упаковки огромными руками охотника. – Боже правый, кто все это придумал?
Ему казалось, что каждый проходящий мимо покупатель — пожилая дама с тележкой, местный подросток, выбирающий чипсы, — смотрит исключительно на него. Двухметровый громила с окровавленными костяшками пальцев и мрачным лицом убийцы, вдумчиво изучающий впитываемость прокладок с ромашкой.
Сэм наугад сгреб с полки три самые большие пачки — «на четыре капли», «на шесть капель» и какую-то чудовищного размера ночную упаковку, решив, что калибр имеет значение и здесь. Затем метнулся в аптечный отдел, схватил две пачки «Мидола», сильнейший ибупрофен, влажные салфетки, а напоследок заглянул в кондитерский сектор.
В корзину полетели: три плитки темного шоколада, банка арахисовой пасты, чипсы с солью и уксусом и — хвала небесам, он нашел его в холодильнике у кулинарии — целый вишневый пирог в прозрачной пластиковой коробке.
На кассе прыщавый парень лениво пробивал покупки:
– Пирог… чипсы… таблетки… прокладки супер-плюс…
Парень поднял глаза на Сэма, оценил его рост, двухдневную щетину, мрачный взгляд исподлобья и сбитые кулаки, после чего понимающе, с глубочайшим мужским сочувствием кивнул:
– Первый день, да, мужик?
Сэм дернул щекой, швырнул на ленту пятидесятидолларовую купюру:
– Сдачи не надо. Пакет дай. Покрепче.
– Держись там, – напутствовал кассир, сгребая купюру. – Моя, когда у нее эти дни, однажды чуть не зарезала меня лопаткой для торта за то, что я не так дышал.
Сэм схватил шуршащий пакет и почти выбежал из магазина. Мысль о том, что Дин Винчестер, вооруженный охотничьим ножом и ПМС, заперт в номере мотеля один, заставила его вдавить педаль газа «Импалы» в пол.
***
Когда Сэм вернулся, в номере царил полумрак. Занавески были наглухо задернуты, работал только старый телевизор без звука — на экране крутили какую-то дурацкую мыльную оперу.
Дин лежал на кровати, свернувшись плотным калачиком. На нем была серая футболка Сэма, которая доходила ему почти до колен, закрывая бедра, и плотные шерстяные носки. Волосы были влажными, расчесанными пальцами и пахли дешевым яблочным шампунем мотеля.
При звуке открывающейся двери Дин даже не поднял головы, только глухо простонал в подушку:
– Если ты принес не то, я застрелю тебя прямо через простыню.
Сэм закрыл дверь на засов, поставил пакет на стол и подошел к кровати.
– Я принес все, что нашел, – тихо сказал он, присаживаясь на край матраса. Пружины жалобно скрипнули.
Дин медленно повернулся на спину. Лицо было бледным, под глазами залегли тени, нижняя губа была искусана до крови.
– Оно не проходит, Сэмми, – прошептал он, и в голосе снова послышались слезы. – Тянет так, будто мне выкручивают внутренности плоскогубцами. Это нечестно. Это гребаная подстава. Почему мужики не должны через это проходить, а бабы терпят это каждый месяц?! За какие такие грехи?!
– Ева яблоко съела, – машинально процитировал Сэм старую библейскую притчу, доставая из пакета пачку таблеток и бутылку негазированной воды. – На, выпей две штуки. Это «Мидол». Специально от женских спазмов. Через двадцать минут отпустит.
Дин послушно приподнялся на локтях, перехватил таблетки тонкими, слабыми пальцами и запил водой. Сэм тем временем выгрузил на тумбочку арсенал средств гигиены.
Дин посмотрел на цветастые пачки, потом на Сэма:
– И… как этой хренью пользоваться?
Сэм почувствовал, как краска снова заливает лицо, но усилием воли сохранил каменное выражение:
– Там есть клейкая полоска. Снимаешь бумажку, клеишь на… белье. Крылышки загибаешь по бокам.
– Крылышки, – с невыразимым сарказмом повторил Дин. – Прекрасно. Теперь у меня есть крылышки. Я теперь гребаный бэтмен в юбке.
Дин с кряхтением сполз с кровати, подхватил пачку и сердито пошаркал в ванную.
Сэм остался сидеть на кровати, слушая шорох упаковок за дверью. Через пару минут Дин вернулся — походка стала еще более нелепой, чуть враскоряку, лицо выражало глубочайшее отвращение ко всему сущему.
– Ощущение такое, будто я нацепил подгузник, – проворчал он, забираясь обратно под одеяло и натягивая его до самого подбородка. – Если ты хоть кому-нибудь… хоть одной живой душе… Бобби, Касу… да кому угодно расскажешь об этом, Сэм, я клянусь, я восстану из мертвых и перережу тебе глотку во сне.
– Могила, Дин. Я нем как рыба, – серьезно ответил Сэм, протягивая ему плитку шоколада. – На. Глюкоза помогает вырабатывать эндорфины.
Дин посмотрел на шоколад так, будто Сэм предложил ему яд, но рука сама метнулась вперед. Обертка была сорвана за секунду. Дин отломил здоровенный кусок, сунул в рот, зажмурился… и внезапно на его лице появилось выражение такого абсолютного, почти оргазмического блаженства, что Сэм замер, не в силах отвести взгляд.
– Господи… – выдохнул Дин с набитым ртом. – Почему это так вкусно? Я же не люблю сладкое. Я люблю стейки с кровью. Почему шоколад кажется лучшим, что случалось со мной в жизни?
– Гормоны, – мягко улыбнулся Сэм, доставая вишневый пирог. – И вот это. Как просил.
Глаза Дина расширились. Он посмотрел на пирог, потом на Сэма, и вдруг… его нижняя губа задрожала. В изумрудных глазах снова блеснули слезы.
– Дин? – встревожился Сэм, подавшись вперед. – Что такое? Опять болит?
– Ты… ты купил вишневый, – всхлипнул Дин, шмыгнув носом и вытирая щеку рукавом гигантской футболки. – Ты запомнил, придурок. Я… я так тебя ненавижу, Сэмми, ты просто не представляешь…
Сэм опешил:
– Дин, ты что, плачешь? Из-за пирога?!
– Я НЕ ПЛАЧУ! – взвизгнул Дин, хотя слезы уже катились по его щекам ручьем. Он яростно размазывал их по лицу, перепачкав подбородок шоколадом. – Это эти чертовы женские железы! Они бракованные! Я не хочу реветь, Сэм, а слезы сами текут! Я злой! Я в ярости! Я хочу кого-нибудь расчленить, а вместо этого хнычу над гребаным пирогом, как малолетка на выпускном!
Сэм не выдержал. Он тихо, мягко рассмеялся — не издевательски, а с той глубокой, теплой нежностью, которую никогда не позволял себе проявлять к старшему брату-охотнику.
Он придвинулся вплотную, сел на край кровати и, поколебавшись секунду, обнял Дина за плечи, притягивая к себе.
Дин дернулся было, попытался оттолкнуть его, пробормотав что-то вроде «Отвали, сопливый Лось», но сопротивление длилось ровно две секунды. Боль в животе, эмоциональное истощение и незнакомая слабость сломили его оборону. Дин ткнулся носом в широкое плечо Сэма, сжал кулачками плотную ткань его куртки и тихо, горько разрыдался, сотрясаясь всем телом.
– Ну все, все, – шептал Сэм, чувствуя, как внутри все переворачивается от странной, пьянящей нежности.
Его рука сама собой легла на затылок Дина, пальцы запутались в шелковистых, пахнущих яблоком прядях. Второе плечо обнимало хрупкую спину, сквозь тонкую футболку чувствовалось каждое ребро, тепло женской кожи. Дин казался таким маленьким, таким беззащитным в его руках.
И снова эта мысль. Черная, соблазнительная, пугающая:
*Если бы все осталось так… Я бы заботился о ней. Всегда. Она бы никогда больше не плакала одна. Я бы держал ее вот так, прижимал к себе, кормил этим чертовым пирогом и выбивал зубы каждому, кто посмеет взглянуть в ее сторону.*
Сэм прикрыл глаза, зарываясь носом в ее волосы, вдыхая этот новый, сводящий с ума запах. Границы между братской любовью, защитным инстинктом и чем-то совершенно запретным, темным стирались с каждым ударом сердца. Дин в его руках был податливым, теплым и полностью зависимым.
Через десять минут слезы стихли. Таблетки начали действовать, спазмы отпустили, и на Дина навалилась тяжелая, свинцовая сонливость. Он шмыгнул носом последний раз, неловко отодвинулся от Сэма, пряча опухшие, покрасневшие глаза.
– Пирог не трогай, – сонно пробормотал Дин, сползая под одеяло и поворачиваясь к стенке. – Я проснусь… и съем его целиком. Один.
– Договорились, – тихо ответил Сэм, натягивая одеяло ей на плечи до самого подбородка.
Дин закрыл глаза и почти мгновенно провалился в глубокий сон без сновидений. Дыхание стало ровным, мерным. Тонкие пальцы во сне судорожно сжимали край простыни.
Сэм сидел рядом еще долго, не двигаясь, слушая ее дыхание и глядя на циферблат часов на стене.
Стрелки неумолимо отсчитывали минуты.
До истечения сорока восьми часов оставалось меньше двадцати двух часов. Солнце за окном уже начинало клониться к закату, окрашивая мокрые сосновые ветви в кроваво-красный цвет.
Скоро нужно было будить Дина. Нужно было брать дробовики, заряжать патроны солью и железом, садиться в «Импалу» и ехать на заброшенную ферму Миллеров. Искать Кэтрин. Убивать ведьму. Сжигать мешочек с проклятием, чтобы вернуть все на круги своя.
Сэм медленно протянул руку и кончиками пальцев коснулся мягкой пряди волос, разметавшейся по подушке.
Сердце младшего Винчестера глухо и тяжело ударило в ребра.
Впервые в жизни он не был уверен, хочет ли он победить в этой охоте.