Семейные узы
Зеркало для двоих
Сумерки опускались на мотель «Сосновый бор» медленно и тяжело, словно мокрый шерстяной саван. За мутным оконным стеклом ветер раскачивал верхушки больных, высохших сосен, заставляя старые ветви скрести по деревянному карнизу крыши с монотонным, действующим на нервы звуком.
В номере царил полумрак. Единственным источником света оставался синеватый отблеск кинескопа старого телевизора, транслировавшего беззвучные помехи вечерних новостей.
Сэм стоял у изножья кровати, не шевелясь и почти не дыша.
На вылинявшем зеленом покрывале, свернувшись в клубок, спал Дин.
Обезболивающее наконец взяло свое: мучительные спазмы отпустили, и лицо старшего брата разгладилось. Длинные темно-русые пряди разметались по жесткой подушке, закрывая половину бледного лба. Пушистые ресницы подрагивали во сне, губы были слегка приоткрыты, а дыхание стало ровным, тихим, почти невесомым. Серая футболка Сэма сползла с одного плеча, обнажая тонкую, хрупкую ключицу и бледную кожу, на которой все еще багровели следы от пальцев того ублюдка с заправки.
Она — теперь это действительно была *она*, сколько бы здравый рассудок ни твердил обратное — казалась крошечной на этой узкой продавленной койке. Беззащитной. Словно любая грубая сила внешнего мира могла сломать ее надвое одним неосторожным движением.
Сэм опустил взгляд на свои руки. На сбитых, покрытых корками запекшейся крови костяшках пальцев пульсировал жар.
Он помнил этот хруст. Помнил, как треснула переносица здоровяка-механика под его кулаком. Помнил пьянящее, первобытное бешенство, затопившее каждую клетку мозга, когда он увидел, как чужие руки волокут Дина по гравию. В тот момент Сэм не просто дрался — он готов был рвать зубами глотки, ломать хребты, сжигать заживо любого, кто посмел посмотреть в эту сторону.
И самое страшное заключалось в том, что внутри него все еще клокотало это чувство.
Оно не ушло вместе с адреналином. Оно свернулось на дне души густой, темной смолой, нашептывая ядовитые, запретные вещи.
Сэм медленно перевел взгляд на механические настенные часы.
Двадцать один час.
Ровно столько оставалось до полудня следующего дня. Если к этому моменту ведьма не снимет заклятие, клетки перестроятся окончательно. Кельтская магия врастет в кости, и прежнего Дина Винчестера больше никогда не будет.
«Будет Дина», – услужливо подсказал внутренний голос.
Сэм зажмурился, чувствуя, как виски сдавливает железным обручем. Сердце глухо, тяжело ударило в ребра.
Дина.
Девушка с глазами цвета весенней листвы, с яростным винчестеровским норовом, но при этом… такая слабая. Зависимая от него. Девушка, которой больше не придется скрывать боль за фальшивой ухмылкой и литрами дешевого пойла, потому что рядом будет он. Сэм. Он будет вести машину, он будет стоять между ней и миром, он будет приносить ей этот чертов вишневый пирог и греть ее вечно ледяные ладони в своих руках.
Она никогда не скажет ему: «Заткнись, Сэмми, я старший брат, я так решил». Она не сможет оттолкнуть его. Ей нужен будет защитник.
Сэм судорожно сглотнул, чувствуя, как к горлу подкатывает волна стыда, смешанного с пьянящим вожделением. Мысли казались чудовищными, омерзительными, достойными худших тварей из Чистилища, но они были там. Они пульсировали в его венах с той самой секунды, когда он прижал дрожащее, плачущее тело к своей груди и вдохнул сладкий яблочный запах мокрых волос.
«Я не разбужу ее, – подумал Сэм, глядя на спящую фигуру. – Ей больно. Она истощена. Она не выдержит схватки с ведьмой в таком состоянии».
Это было рациональное, разумное оправдание. Ложь, шитая белыми нитками, за которую охотник цепляется, чтобы оправдать свой грех.
Сэм бесшумно подошел к столу. Осторожно, чтобы не издать ни звука, поднял дробовик, заряженный смесью соли и железной стружки, сунул за пояс свой верный «Таурус» сорок пятого калибра, а в карман куртки опустил банку с ведьмовским мешочком, законсервированным в спирте. Запасные патроны, нож из чистейшего железа, бутылка со святой водой.
Все необходимое.
Перед тем как сделать шаг к двери, Сэм замер. Он повернулся и снова посмотрел на кровать. Дин пошевелился во сне, тихо вздохнул и натянул край простыни повыше к подбородку, поджав колени к животу.
Сэм вытащил из блокнота желтый листок, быстро чиркнул карандашом: *«Скоро буду. Спи. Никому не открывай»*. Придавил записку недоеденной плиткой шоколада на прикроватной тумбочке.
Щелкнул дверной замок. Сэм выскользнул в промозглую темноту коридора, аккуратно прикрыл за собой хлипкую дверь номера семь и повернул ключ снаружи. Запер. Ради безопасности. Ради того, чтобы никто не проник внутрь.
Или ради того, чтобы она не сбежала?
Сэм отогнал эту мысль, сбежал по деревянным ступенькам на гравийную дорожку и сел за руль «Импалы».
Мотор отозвался низким, бархатистым рыком. Машина плавно тронулась с места, разрезая фарами черную пасть канзасской ночи.
***
Дорога до заброшенной фермы Миллеров заняла чуть больше двадцати минут.
Чем дальше Сэм удалялся от шоссе, тем уже становилась колея, пока наконец асфальт не сменился разбитой грунтовкой, поросшей бурьяном и жесткой полынью. В свете фар то и дело мелькали покосившиеся деревянные столбы с обрывками колючей проволоки. Земля вокруг казалась мертвой: ни птичьего крика, ни шелеста мышей в траве — только тяжелое, давящее безмолвие, характерное для мест, где долгое время пускала корни темная магия.
Сэм заглушил двигатель за сотню метров до въездных ворот, спрятав «Импалу» в густых зарослях дикого орешника.
Выйдя из машины, он передернул затвор дробовика. Металлический лязг прозвучал сухо и четко, возвращая мысли в привычное профессиональное русло. Здесь он был охотником. Здесь не было места сантиментам.
Особняк Миллеров предстал перед ним черной громадой на фоне грязно-фиолетового неба. Двухэтажный дом в викторианском стиле, когда-то величественный, теперь представлял собой жалкое зрелище: провалившаяся крыша левого крыла, выбитые окна, заколоченные крест-накрест подгнившими досками, и широкое крыльцо, увитое мертвым, высохшим плющом.
Но дом не был заброшен.
В глубине первого этажа сквозь щели в досках пробивался мягкий, дрожащий теплый свет. Запахло воском, корицей и застарелой гарью.
Сэм поднялся по скрипучим ступеням крыльца, держа дробовик наизготовку. Палец лежал на спусковом крючке. Он приготовился выбивать дверь, ожидал ловушек, поющих чаш или глифов на пороге, но тяжелая дубовая створка оказалась приоткрыта.
Словно его ждали.
– Не стоит портить чужое имущество, Винчестер, – раздался из темноты дома бархатный, низкий голос с легкой хрипотцой. – Входи. Здесь не дует.
Сэм толкнул дверь стволом дробовика и шагнул в холл.
Пространство внутри было расчищено от векового мусора. На полу из темного дерева мелом и пеплом был начертан гигантский символ — круг, внутри которого переплетались два тела змей, кусающих друг друга за хвосты, и острый полумесяц. По периметру круга горели десятки толстых черных свечей, чадящих густым белым дымом.
Она сидела прямо на ступеньках широкой полуразрушенной лестницы, ведущей на второй этаж.
Темно-зеленое шелковое платье, небрежно наброшенная на узкие плечи кожаная куртка, темные волнистые волосы, свободно падающие на грудь. В вырезе платья тускло мерцал серебряный амулет. Кэтрин Миллер медленно крутила в пальцах прозрачный бокал с густой темно-красной жидкостью, и ее необычные, фиолетовые в полумраке глаза насмешливо смотрели прямо в лицо Сэма.
– Опусти пушку, младшенький, – улыбнулась она, сделав крошечный глоток. – Железо и соль — это так банально. Если бы я хотела разорвать тебя на куски, ты бы захлебнулся собственной кровью еще на подъездной аллее.
Сэм не опустил дробовик ни на дюйм. Дуло смотрело ей прямо в переносицу.
– Кэтрин Миллер. Или Кларис? Как тебе больше нравится?
– Зови меня Кэтрин, – она поднялась со ступенек с грацией кошки и медленно, не торопясь, подошла к границе начертанного на полу круга. Пламя свечей колыхнулось от ее движений. – Кларис была моей прабабкой. Упрямая старуха, слишком любила козлиную кровь и дешевые фокусы с молниями. Я предпочитаю более… тонкую работу. Искусство трансформации человеческой гордыни.
– Сними проклятие, – отрезал Сэм. Голос его звучал глухо и твердо. – Мешочек у меня. Он нейтрализован солью. Ты теряешь связь с заклятием, я чувствую это. Отмени его, отдай контрзаклятие, и я просто уйду.
Кэтрин тихо рассмеялась. Звук ее смеха был похож на звон серебряных колокольчиков, но в нем слышался холод вечной мерзлоты.
– Уйдешь? Ты? – Она склонила голову набок, разглядывая Сэма с нескрываемым, почти научным любопытством. – Какой самоотверженный мальчик. Пришел спасать своего непутевого старшего братца. Только вот скажи мне, Сэм… почему ты пришел один?
Сэм напрягся, челюсти сжались:
– Это не твое дело.
– Мое, милый. Еще как мое, – Кэтрин сделала плавный шаг вдоль линии круга. Ее глаза в темноте вспыхнули потусторонним фиолетовым огнем, радужка расширилась, впитывая свет свечей. – Магия Зеркала Афродиты питается не только моей силой. Она питается чувствами тех, кто окружает жертву. Заклятие отражает суть. Оно выворачивает душу наизнанку, показывая миру то, что человек так отчаянно прячет под маской самца-завоевателя. Но знаешь, что самое забавное?
Она подошла ближе, остановившись в паре футов от ствола его оружия. Ее взгляд скользнул по лицу Сэма — по темным теням под глазами, по каплям холодного пота на висках, по содранным костяшкам пальцев.
– Заклятие резонирует, Сэм. Я чувствую каждую мысль, которая крутится вокруг проклятого тела. Я чувствовала, как в той придорожной забегаловке твоя душа визжала от слепой, звериной ревности.
– Заткнись, – процедил Сэм сквозь зубы.
– Я чувствовала, как ты ломал кости тому мерзкому реднеку, – продолжала шептать ведьма, и голос ее стал мягким, вкрадчивым, словно шелест сухих листьев. – Ты не брата защищал, Сэмми. Ты защищал свою женщину. Свою хрупкую, зеленоглазую, дрожащую девочку, которая так сладко плакала на твоем плече всего час назад.
Сердце Сэма пропустило удар. Воздух в легких словно застыл, превратившись в битое стекло.
– Ты не знаешь, о чем говоришь…
– О, я знаю лучше тебя! – Кэтрин подалась вперед, и в ее глазах блеснуло торжество хищника, загнавшего добычу в угол. – Зачем ты врешь самому себе? Ты ведь ненавидел эту охоту с первой секунды. Ты ненавидел то, что должен найти меня. Потому что глубоко внутри, там, куда ты боишься заглянуть даже в самых грязных снах, ты молился о том, чтобы опоздать!
Ствол дробовика в руках Сэма мелко, едва заметно дрогнул.
– Подумай, Сэмми, – продолжала искушать ведьма, обходя круг и не сводя с него взгляда. – Разве это не то, о чем ты всегда мечтал? Ты всю жизнь был вторым номером. Ты был «щенком», которого нужно учить жизни, которого таскали по мотелям, как чемодан без ручки. Дин решал все. Дин командовал. Дин был несокрушимой скалой, о которую разбивались все твои попытки стать самостоятельным. А теперь?
Она остановилась прямо напротив него, чуть приподнявшись на цыпочки. Запах полыни и сладких духов ударил Сэму в ноздри, одурманивая разум.
– Теперь скала рассыпалась в пыль. Теперь ты хозяин положения. Ты сильный. Ты ведешь эту чертову машину. Ты защищаешь ее от мира. Посмотри правде в глаза, мальчик: тебе не нужен Дин. Тебе нужна Дина.
Это имя, произнесенное чужими, ведьмовскими губами, прозвучало как приговор.
Перед мысленным взором Сэма мгновенно вспыхнул образ: тихий номер мотеля, полумрак, узкая кровать. Тонкие ключицы, мокрые темно-русые пряди на подушке, растерянный, молящий взгляд изумрудных глаз снизу вверх: *«Сэмми… мне больно… что мне делать?»*
Ее слабость. Ее тепло. Ее абсолютная, безраздельная принадлежность ему. Если он просто опустит дробовик, развернется и уедет… если он протянет время еще на двадцать часов… заклятие завершится.
И тогда Дин никогда больше не станет прежним.
Он никогда больше не сможет уйти. Не сможет флиртовать с чужими девчонками в барах, не сможет сесть за руль «Импалы» и уехать в ночь, оставив Сэма одного. Она останется в номере. Она будет ждать его. Она будет смотреть на него так, как никто и никогда в жизни на него не смотрел — как на своего единственного спасителя, защитника и господина.
Тьма внутри Сэма зашевелилась, расправляя черные крылья. Это было так просто. Чертовски, соблазнительно просто. Никакого предательства — он просто «не нашел ведьму вовремя». Случайность. Трагедия охоты.
– Видишь? – ласково прошептала Кэтрин, заметив, как опустились плечи Сэма, как помутнел его взгляд. – Ты сам этого хочешь. Оставь мешочек мне. Уезжай обратно в свой мотель. Ложись рядом с ней, обними ее, согрей ее холодные пальцы. К завтрашнему полудню магия станет вечной. И вы будете счастливы. Ты получишь идеальную спутницу, которая никогда тебя не бросит.
Сэм стоял неподвижно. Пальцы на спусковом крючке ослабли.
В холле старого дома потрескивали свечи. Запах воска казался приторно-сладким, удушающим.
«Ложись рядом с ней…»
Сэм закрыл глаза.
И в этой темноте, сквозь наваждение и сладкий яд ведьмовских речей, перед ним внезапно возникло другое воспоминание.
Не хрупкая девушка на мокром кафеле.
Девятилетний Дин в куртке с чужого плеча, с разбитой губой и синяком под глазом, стоящий посреди заснеженного мотеля в Небраске. Дин, который только что отдал ему, шестилетнему Сэмми, последнюю миску хлопьев с молоком, соврав, что сам уже плотно поел.
Дин, держащий его за руку в темноте заброшенной шахты, когда вокруг выли призраки, и шепчущий срывающимся от страха голосом: «Я с тобой, Сэмми. Пока я жив, никто тебя не тронет».
Дин, который вытащил его из горящего дома в Лоуренсе.
Дин, который терпел побои и крики отца, прикрывая побеги младшего брата в библиотеку.
Дин, который отдал бы за него жизнь не задумываясь — не потому, что был слаб или зависел от него, а потому, что любил его больше собственной души.
Его брат.
Его напарник. Солдат с израненным сердцем, прячущий свою бесконечную боль за дурацкими шутками, тяжелым роком и вишневыми пирогами. Тот самый Дин, который держал на своих плечах весь их рушащийся мир.
И превратить его в домашнюю зверушку? В испуганную куклу, запертую в четырех стенах, чтобы тешить собственное жалкое, убогое самолюбие?!
«Господи, – с леденящим ужасом подумал Сэм. – Что я чуть не наделал?»
В груди словно взорвалась сверхновая. Тошнотворная пелена спала с глаз в одно мгновение. Сэма затрясло от омерзения — не к ведьме, а к самому себе, к той гнилой, эгоистичной твари, которая на секунду посмела поднять голову в его душе.
Он распахнул глаза.
Взгляд младшего Винчестера стал чистым, ясным и смертельно холодным. Фиолетовый морок рассеялся без следа.
– Ты ошиблась, Кэтрин, – тихо произнес Сэм.
Дробовик в его руках взметнулся вверх с молниеносной скоростью. Палец с силой вдавил спусковой крючок.
Грохот выстрела разорвал тишину дома подобно удару грома.
Заряд соли и железной стружки ударил прямо в край магического круга у ног ведьмы, снося толстые свечи и вздымая тучу тлеющего пепла. Защитные чары с треском лопнули, запахло озоном и паленой плотью.
Кэтрин вскрикнула — не от боли, а от ярости, отшатнувшись назад и прикрывая лицо узкой ладонью. Осколки свечей и святая земля обожгли подол ее шелкового платья, по ткани побежали синие искры.
– Ах ты, неблагодарный выродок! – зашипела она, и ее человеческое лицо на секунду исказилось, обнажив черные провалы вместо глаз и острые, игловидные зубы.
Сэм не дал ей опомниться. Он отбросил разряженный дробовик, в один гигантский прыжок преодолел разделявшее их расстояние, перешагнул через разорванную линию круга и левой рукой намертво вцепился ведьме в горло.
Она попыталась вскинуть руку, зашептать проклятие, но Сэм с чудовищной силой впечатал ее спиной в деревянные перила лестницы. Дерево жалобно треснуло. Правой рукой Сэм выхватил из-за пояса длинный охотничий нож из чистейшего холодного железа и прижал лезвие к ее белой, пульсирующей сонной артерии.
Кожа под железом задымилась. Кэтрин зашипела от мучительной боли, ее пальцы судорожно вцепились в его запястье, пытаясь оторвать руку охотника, но хватка Сэма была несокрушима.
– Я люблю своего брата, – раздельно, глядя прямо в ее темнеющие от удушья глаза, произнес Сэм. Каждое слово падало тяжело, как могильная плита. – Настоящего. Того, кто научил меня драться. Того, кто прикрывает мою спину. И если ты сейчас же не дашь мне контрзаклятие, я не стану тратить время на экзорцизмы. Я просто сниму с тебя кожу этим ножом, дюйм за дюймом. Поняла меня, сука?
Кэтрин хрипела, ее лицо багровело. Фиолетовые искры в глазах погасли, сменившись первобытным человеческим страхом. Она увидела в глазах стоявшего перед ней парня то, о чем шептались старые гримуары: тьму, спавшую в Сэме Винчестере, перед которой меркла даже древняя магия крови.
– Стой… – выдавила она сквозь сведенные судорогой губы. – Стой… железо… убери…
Сэм чуть ослабил нажим, но клинок остался у горла, прожигая тонкую полоску плоти.
– Говори.
Ведьма судорожно втянула воздух, кашляя и сплевывая кровь. Ее пальцы метнулись к шее, сорвали серебряный кулон — полумесяц, оплетенный телами двух змей — и швырнули его под ноги Сэму. Кулон с металлическим звоном упал на пыльные доски.
– Это… ключ, – прохрипела она, злобно сверкая глазами. – Амулет Гекаты. Разобьешь его… смешаешь с пеплом мешочка и его кровью… заставишь выпить с водой. Магия вернется обратно в землю.
– Если ты врешь… – начал Сэм.
– Я не вру! – окрысилась Кэтрин, растирая обожженное железом горло. – Мне плевать на твоего придурка-брата! Это был просто урок! Он думал, что может брать все, что захочет, и уходить безнаказанно! Но вы, Винчестеры… вы оба больные ублюдки. Ваша связь… она проклята сильнее любого моего заклятия. Забирай эту дрянь и проваливай!
Сэм не стал отвечать. Он наступил тяжелым ботинком на цепочку амулета, подцепил его носком, подхватил свободной рукой и сунул в карман куртки рядом с банкой.
Затем, не говоря ни слова, размахнулся и ударил ведьму рукоятью ножа в висок.
Кэтрин Миллер обмякла и беззвучно рухнула на ступени, провалившись в глубокое беспамятство.
Сэм тяжело дышал. Воздух в заброшенном особняке казался ледяным. Он подобрал с пола свой дробовик, проверил пульс ведьмы — жива, будет в отключке еще пару часов, — и быстрым шагом направился к выходу.
Ему нужно было убираться отсюда. Нужно было спешить. Внутри него все пело от дикого, пьянящего облегчения: он сделал это. Он победил искушение. Он спас Дина.
***
Дорога обратно до мотеля «Сосновый бор» казалась Сэму бесконечной, хотя стрелка спидометра «Импалы» не опускалась ниже восьмидесяти миль в час.
Черный седан летел сквозь ночную тьму, пожирая мокрый гудрон.
Сэм вел машину с каким-то лихорадочным, почти маниакальным воодушевлением. Он покончит с этим прямо сейчас. Он приедет, разбудит Дина, разотрет в порошок проклятый амулет, сожжет мешочек с волосами, заставит его проглотить эту горькую золу…
И пусть Дин снова начнет орать своим хриплым баритоном. Пусть отвесит ему увесистый подзатыльник за то, что Сэм пошел на охоту один. Пусть назовет сопливым девчонником, врубит свой дурацкий кассетник с Led Zeppelin на полную громкость и потребует двойную порцию жирного бекона на завтрак.
Сэм отдаст все на свете, лишь бы снова услышать этот привычный, невыносимый, живой голос. Лишь бы стереть из памяти образ плачущей, сломленной девчонки, которую он сам чуть было не обрек на вечный кошмар.
– Держись, Дин, – шептал Сэм, вдавливая педаль газа до упора. – Я уже еду. Все закончилось.
Машина с визгом затормозила на гравийной парковке мотеля «Сосновый бор». Камни брызнули из-под колес, ударив по деревянным опорам галереи.
Сэм заглушил мотор, выскочил из салона, даже не захлопнув дверцу, и в три гигантских прыжка взлетел по лестнице на второй этаж.
В номере семь было темно. Никаких признаков движения.
Сэм достал из кармана ключ, на ходу улыбаясь собственным мыслям: *«Наверное, все еще спит, лежебока…»*
Он подошел к двери номера.
И рука с ключом замерла в воздухе.
Сердце Сэма пропустило удар, а затем сорвалось в бешеный, панический галоп.
Дверь не была заперта.
Она была приоткрыта на пару дюймов, сиротливо покачиваясь на сквозняке. А вокруг массивной металлической ручки белели свежие щепки: замок был выломан снаружи с помощью тяжелого металлического лома или фомки. Хлипкий деревянный косяк свисал на одном ржавом гвозде.
– Дин?! – хриплый крик застрял у Сэма в горле.
Он рванул дверь на себя и влетел внутрь, выхватывая «Таурус».
Комната встретила его леденящим сквозняком и запахом чужого дешевого табака.
Внутри царил хаос.
Прикроватная тумбочка была перевернута, осколки настольной лампы усеивали пол. Старый телевизор лежал на ковролине с разбитым экраном. На вылинявшем зеленом покрывале кровати темнели следы от грязных протекторов тяжелых рабочих сапог.
Плитка шоколада, которую Сэм оставил на записке, была растоптана в бурое месиво прямо посреди комнаты. Сам желтый листок с его почерком валялся у порога ванной, перечеркнутый кровавым отпечатком ладони.
Тонкой. Маленькой ладони.
Дин отбивался. Яростно, отчаянно, ломая мебель и разбивая кулаки. На деревянной спинке кровати виднелись свежие борозды от ногтей — кто-то тащил его за ноги, сдирая простыни.
– Дин! ДИН! – взревел Сэм, бросаясь в ванную.
Пусто. В полумраке белел только сухой кафель и забытое на вешалке влажное полотенце.
Куртки Дина не было. Ботинок не было. «Кольт», который Дин прятал под подушкой, сиротливо валялся под кроватью — магазин был пуст, патроны рассыпались по полу. Он даже не успел зарядить его.
Сэм застыл посреди разгромленного номера, чувствуя, как комната вокруг него начинает медленно вращаться.
Воздуха не хватало. В легких словно разлился жидкий азот.
Его взгляд упал на перевернутый столик у окна. Там, прямо на светлом ламинате, черным маркером было коряво, крупными печатными буквами выведено всего три слова:
«СПАСИБО ЗА ТЕЛКУ».
Сэм медленно опустил пистолет. Рука его задрожала мелкой, неуправляемой дрожью. В кармане куртки тяжело давил серебряный амулет ведьмы — спасение, которое он принес слишком поздно.
Часы на стене мотеля продолжали равнодушно отсчитывать секунды.
До того момента, как проклятие станет необратимым, оставалось ровно девятнадцать часов.