← Назад к обзору

Семья

Шепот увядающего подснежника

Зима в этом году не просто наступила — она воцарилась, превратив город в ледяной склеп. За панорамными окнами пентхауса бесчинствовала метель, скрывая очертания соседних небоскребов за плотной белой завесой. Внутри квартиры было тепло, горел камин, пахло дорогим деревом и кофе, но этот уют казался декорацией, наспех возведенной вокруг тихой трагедии.

Ямато стоял у окна, сжимая в руке стакан с остывшим чаем. Его лицо, обычно непроницаемое и волевое, за последние недели осунулось. Взгляд бизнесмена был прикован к отражению в стекле: в глубине гостиной, на широком диване, заваленном подушками, виднелось маленькое, почти прозрачное пятно.

Дори.

Мальчик угасал. Это не было стремительным падением в бездну, скорее — медленным, мучительным растворением. Эксперименты, проводимые в лаборатории, оставили после себя не только шрамы и паралич, но и разрушенную иммунную систему, которая теперь, лишившись поддерживающих препаратов-стимуляторов, отказывалась поддерживать жизнь.

Из спальни вышел Микель. Он выглядел призраком самого себя: темные круги под глазами стали почти черными, руки мелко дрожали. Он нес небольшой поднос, на котором стояла баночка с детским пюре и стакан с водой.

– Он проснулся? – тихо спросил Ямато, не оборачиваясь.

– Да, – голос Микеля надломился. – Но он очень слаб. Ямато, он даже голову сегодня не может держать самостоятельно.

Бизнесмен наконец повернулся. Его сердце сжалось при виде мужа. Микель, всегда такой жизнерадостный и сильный, теперь напоминал натянутую струну, готовую лопнуть от малейшего прикосновения.

– Врачи? – коротко бросил Ямато.

– Линд был утром. Он... он разводит руками. Он говорит, что это клеточное истощение. Организм Дори привык функционировать на запредельных скоростях из-за тех инъекций. Теперь, когда их нет, его органы просто... забывают, как работать.

Они подошли к дивану. Дори лежал в коконе из мягких пледов. Его фарфоровая кожа стала сероватой, почти восковой. Длинные черные волосы разметались по подушке, подчеркивая пугающую худобу лица. Веснушки на щеках теперь казались случайными каплями краски на посмертной маске.

Самым страшным была тонкая прозрачная трубка, идущая от его носа к небольшому портативному баллону с кислородом, который мерно шипел рядом. Без этой поддержки Дори начинал задыхаться уже через несколько минут.

– Дори, малыш, – Микель опустился на колени перед диваном. – Давай попробуем немного поесть. Я принес твое любимое, с яблоком.

Мальчик медленно открыл глаза. Один серый, другой голубой — они казались огромными на исхудавшем лице. В них не было страха, только бесконечная, нечеловеческая усталость.

– Не хочу... – прошелестел он. Голос был настолько слабым, что Ямато пришлось наклониться, чтобы разобрать слова. – Тяжело... глотать.

– Всего пару ложечек, – мягко настаивал Микель. Он осторожно приподнял голову ребенка, подкладывая свою руку ему под затылок. Дори был пугающе легким, словно состоял из воздуха и ломких птичьих костей.

Ямато смотрел, как Микель с бесконечным терпением подносит маленькую ложку к сухим губам мальчика. Дори с трудом размыкал рот, делал глоток и тут же закрывал глаза, тяжело дыша через трубку. Каждое движение стоило ему колоссальных усилий.

– Ямато... – Дори перевел взгляд на мужчину. – Почему... так холодно?

– Я сейчас прибавлю огонь в камине, маленький, – Ямато мгновенно оказался рядом, поправляя плед. – Тебе станет теплее.

– Нет... внутри холодно, – прошептал мальчик. Его тонкая рука, испещренная следами от старых уколов, бессильно лежала поверх одеяла. – Как будто... я из льда.

Микель замер с ложкой в руке. Он быстро поставил баночку на столик и прижал ладонь ко лбу ребенка.

– Температура опять падает, – прошептал он мужу, и в его глазах вспыхнула паника. – Ямато, его тело перестает вырабатывать тепло. Нужно делать ингаляцию, сейчас начнется спазм.

Словно в подтверждение его слов, Дори вдруг зашелся в сухом, лающем кашле. Он выгнулся на подушках, хватаясь рукой за горло. Кислородный баллон зашипел интенсивнее, но мальчику явно не хватало воздуха. Лицо его мгновенно посинело.

– Быстро, небулайзер! – скомандовал Микель.

Ямато действовал четко. За эти недели он научился обращаться с медицинским оборудованием не хуже профессиональной сиделки. Он подхватил Дори на руки, усаживая его вертикально, пока Микель надевал на лицо мальчика маску ингалятора.

Густое облако лекарственного пара окутало голову ребенка. Дори судорожно вдыхал его, вцепившись пальцами в домашний кардиган Ямато. Его маленькое тело сотрясалось от рыданий, которые он не мог озвучить из-за нехватки дыхания.

– Тише, тише, мы здесь, – Ямато прижал его к своей груди, чувствуя, как бешено и неритмично бьется сердце мальчика под тонкими ребрами. – Дыши со мной, Дори. Вдох... выдох...

Он укачивал его, как младенца, шепча слова, которые сам когда-то считал бессмысленными. В этот момент успешный бизнесмен, ворочающий миллионами, отдал бы всё свое состояние, все свои активы и влияние за то, чтобы этот хрупкий ребенок просто смог сделать один полноценный, глубокий вдох.

Постепенно кашель утих. Дори обмяк на руках Ямато, его голова бессильно упала на плечо мужчины. Маска ингалятора была снята, и Микель снова вернул на место кислородные канюли.

– Я... я опять... сломался? – прошептал Дори, глядя на них затуманенным взглядом.

– Нет, радость моя, ты не сломался, – Микель вытирал слезы, которые сами собой катились по щекам. – Просто зима очень сильная. Но мы сильнее, правда?

Дори не ответил. Он закрыл глаза и провалился в тяжелое, забытье, которое теперь заменяло ему сон.

Ямато осторожно переложил его на диван и жестом позвал Микеля на кухню.

– Так больше продолжаться не может, – Ямато говорил тихо, но каждое слово звенело, как сталь. – Линд — хороший врач, но он бессилен против того, что создали в той лаборатории. Мне нужны их формулы, Микель. Мне нужны люди, которые вводили ему эту дрянь.

– Ты же знаешь, это опасно, – Микель оперся о стол, пряча лицо в ладонях. – Если ты начнешь копать слишком глубоко, они поймут, что Дори у нас. Они придут за ним. Они просто заберут его обратно, чтобы закончить эксперимент.

– Пусть попробуют, – в глазах Ямато вспыхнул холодный, беспощадный огонь. – Я нанял лучшую охрану. Пентхаус превращен в крепость. Но сидеть и смотреть, как он умирает, потому что мы боимся — это не выход. Это трусость.

– Я боюсь не за себя, – Микель поднял голову. – Я боюсь, что он не переживет перевозки, если нам придется бежать. Посмотри на него. Он живет только на этих баллонах и ингаляциях. Он не перенесет даже часа вне этой комнаты.

– Значит, я притащу их сюда, – отрезал Ямато. – Я найду способ. Я уже купил три частные клиники, специализирующиеся на генетике, подставными лицами. Я ищу врачей, которые работали на «Аегис Групп». Кто-то из них должен знать, как остановить распад.

Микель подошел к мужу и обнял его, прячась от собственного отчаяния.

– Он сегодня спросил меня, – прошептал Микель в плечо Ямато, – смогу ли я научить его ходить, когда снег растает. Ямато, я не знал, что ответить. Я медбрат, я видел смерть сотни раз, но я никогда не видел, чтобы жизнь уходила вот так... по капле.

– Снег растает, – твердо сказал Ямато, сжимая плечи супруга. – И он будет ходить. Я обещаю тебе.

Вечер прошел в гнетущей тишине, нарушаемой лишь шипением кислорода. Ямато работал за ноутбуком в кресле рядом с диваном Дори, постоянно прислушиваясь к его дыханию. Микель сидел на полу, держа мальчика за руку.

В какой-то момент Дори снова зашевелился.

– Пить... – едва слышно произнес он.

Микель тут же поднес стакан с трубочкой. Дори сделал пару глотков и вдруг посмотрел на свои ноги, укрытые пледом.

– Ямато... – позвал он.

– Я здесь, малыш.

– А там... в лаборатории... у других детей тоже были такие ноги? – его голос дрогнул. – Я помню... там были комнаты. Много комнат. Но я никогда не видел других.

Ямато закрыл ноутбук. Это был первый раз, когда Дори сам заговорил о своем прошлом.

– Я не знаю, Дори. Но я обещаю, что больше никто и никогда не запрет тебя в такой комнате.

– Они говорили... – мальчик сглотнул, и на его лице отразилась тень старой боли, – что я — самый лучший результат. Что я — будущее. Но если будущее не может ходить... то зачем оно?

Ямато почувствовал, как внутри него закипает ярость на тех, кто вложил эти мысли в голову десятилетнего ребенка.

– Будущее — это не про то, как ходить, Дори, – Ямато сел на край дивана, осторожно беря его маленькую ладонь в свою. – Будущее — это когда ты можешь смотреть на небо и не бояться. Когда ты можешь выбирать, какую книгу прочитать или какой мультик посмотреть. Ты — не результат эксперимента. Ты — человек. Наш мальчик.

Дори слабо улыбнулся. Эта улыбка была такой хрупкой, что казалось, она может разбиться от громкого звука.

– Человек... – повторил он. – Мне нравится. Ямато?

– Да?

– Спасибо... что кормишь меня с ложечки. Я знаю... я обуза.

– Никогда больше не говори так, – голос Ямато стал жестким. – Ты — самое ценное, что есть в этом доме. Понял меня?

Дори кивнул и снова закрыл глаза. Кислородная трубка чуть сдвинулась, и Микель осторожно поправил её, стараясь не разбудить мальчика.

Ночь опустилась на город, принося с собой еще более лютый холод. Ямато сидел в темноте, глядя на спящего ребенка. Он знал, что завтра ему предстоит сделать звонок, который может изменить всё. Он свяжется с посредником, который обещал выход на одного из бывших лаборантов «Аегис». Это был огромный риск. Это была игра с огнем.

Но глядя на то, как тяжело вздымается грудь Дори, как свистит воздух в его легких, Ямато понимал: у него нет выбора.

– Мы спасем тебя, – прошептал он в пустоту комнаты. – Чего бы мне это ни стоило.

За окном метель завывала, словно раненый зверь. В этой бесконечной зиме, среди льда и страха, три человека цеплялись друг за друга, пытаясь сохранить крошечный огонек жизни, который грозил погаснуть от любого сквозняка. Дори был их общим сердцем — израненным, слабым, нуждающимся в искусственном дыхании, но всё еще бьющимся. И пока оно билось, Ямато Ватанабе был готов объявить войну всему миру.

– Спи, маленький подснежник, – едва слышно произнес Микель, засыпая на ковре у дивана, не выпуская руки мальчика. – Весна обязательно придет.

А в тишине пентхауса продолжал шипеть кислород, отсчитывая секунды в этой долгой, мучительной битве за право просто дышать.