Семья
Стеклянные стены и живое сердце
Всю следующую неделю я чувствовал себя призраком в собственном городе. Я, Теневой Монарх, перед которым трепетали правители государств, прятался в складках пространства, используя «Скрытность», чтобы просто наблюдать. Это было жалко. Это было недостойно правителя теней. Но я ничего не мог с собой поделать.
Юки и Алекс сменили официальные костюмы на обычную, удобную одежду. Мой брат носил простые джинсы и свободные толстовки, которые не скрывали его мощного разворота плеч, но делали его образ мягким, домашним. Они гуляли по Сеулу, словно обычные туристы, хотя каждый второй прохожий оборачивался им вслед — слишком яркой, слишком «породистой» была их внешность.
Я наблюдал за ними из тени переулков, с крыш небоскребов, через глаза своих верных теней. Юки не вел себя как охотник S-ранга. Он не сканировал толпу на предмет угроз, не держал руку на эфесе невидимого меча. Он был отцом.
– Пап, смотри! Тут делают те самые острые пирожки, про которые мама рассказывала! – Алекс с энтузиазмом потянул отца к уличному ларьку.
– Осторожнее, герой, – рассмеялся Юки, доставая кошелек. – Если сожжешь себе язык, как мы будем пробовать мороженое в том кафе на углу?
Они ели уличную еду, смеялись над какими-то своими шутками, заходили в магазины игрушек и сувениров. Юки выбирал всё с такой тщательностью, будто это были артефакты высшего ранга. Он покупал заколки, крошечные платьица, мягких медведей.
– Это для Миджун, а это для Ай, – бормотал он, бережно укладывая покупки в пакеты. – Амалии возьмем тот шарф из натурального шелка, она любит такие цвета.
Хэ Ин, узнав о том, что Юки разгуливает по городу как ни в чем не бывало, металась по нашему дому, словно раненый зверь.
– Это издевательство! – кричала она, меряя шагами гостиную. – Он позорит фамилию! Сильнейший охотник Японии ест дешевые токпокки на глазах у всех! Он должен был встретиться с прессой, подтвердить наш статус, показать, что мы едины!
– Мы не едины, Хэ Ин, – холодно отозвался я, не отрывая взгляда от окна. – Он ясно дал это понять.
– Он просто набивает себе цену! – Она не унималась. – Джинву, ты должен заставить его подчиниться. Ради Сухо, ради будущего нашей семьи!
Я посмотрел на неё и впервые почувствовал не просто холод, а глухое отвращение. Она видела в Юки только актив, только политический инструмент. Она не видела брата. Не видела человека.
На шестой день их пребывания в Сеуле я решил подойти ближе. Они сидели в небольшом парке, отдыхая после очередного похода по магазинам. Воздух был прохладным, осенним, но от них двоих веяло таким теплом, что иней на траве вокруг их скамейки, казалось, таял быстрее.
Когда они поднялись, чтобы уйти, Юки полез в карман за телефоном, и из его куртки что-то выпало. Небольшой глянцевый прямоугольник мягко приземлился на желтые листья. Они ушли, не заметив потери.
Я вышел из теней, когда их фигуры скрылись за поворотом аллеи. Подойдя к скамейке, я поднял упавший предмет.
Это была фотография. Семейный снимок, сделанный, судя по всему, в их саду в Японии.
На фото был Юки. Он сидел на траве, а вокруг него буквально кипела жизнь. На его плечах висели двойняшки, Рен и Тацуми, оба с ярко-голубыми глазами, светящимися озорством. Десятилетний Тэхо с зелеными глазами сидел рядом, прижимая к себе большого пса, а Алекс стоял позади отца, положив руку ему на плечо.
Но в центре композиции была женщина. Она сидела в кресле-качалке, бережно прижимая к груди два розовых свертка — новорожденных Миджун и Ай.
Сон Амалия.
Она была прекрасна той красотой, которую не купишь за золото и не получишь вместе с рангом. Длинные золотистые волосы рассыпались по плечам, напоминая спелую пшеницу под солнцем. Её глаза были цвета свежей травы, в которой еще дрожит утренняя роса. В её взгляде, устремленном на мужа, было столько безусловной, всеобъемлющей любви, что у меня перехватило дыхание.
Я знал её досье. Обычный человек. Никаких магических сил. Никакого ранга. Просто женщина. Просто жена и мать. Она была той самой «человечностью», которую выбрал Юки. Она была его якорем, его тихой гаванью, его обороной от холода этого мира.
– Красивая, правда? – раздался голос за моей спиной.
Я резко обернулся. Юки стоял в десяти шагах от меня. Он вернулся за фотографией. Его взгляд упал на снимок в моих руках, и лед в его глазах на мгновение сменился болезненной нежностью.
– Она... она выглядит очень счастливой, – выдавил я из себя, протягивая ему фото.
Юки подошел и забрал снимок. Он бережно провел пальцем по лицу Амалии на фото, прежде чем убрать его во внутренний карман, поближе к сердцу.
– Она и есть счастье, Джинву, – тихо сказал он. – Она не знает, сколько у меня маны. Ей плевать, сколько монстров я убил сегодня. Для неё я просто Юки. Человек, который любит крепкий кофе по утрам и вечно теряет ключи.
– Юки, я... – я сделал шаг к нему, но он предостерегающе поднял руку.
– Не надо. Не извиняйся. Извинения — это для тех, кто хочет что-то исправить. А исправлять нечего. Мы живем в разных мирах. Твой мир построен из теней и долга. Мой — из детского смеха и запаха её волос.
– Хэ Ин... она была неправа тогда, – я попытался найти оправдание.
– Хэ Ин — это твой выбор, брат, – Юки горько усмехнулся. – Ты хотел идеальную пару для Монарха. Ты её получил. Ты хотел наследника с великим потенциалом. Ты получил Сухо. Но посмотри на своего сына. Он же медленно умирает от одиночества в твоем дворце.
Я промолчал, потому что крыть было нечем. Перед глазами стоял Сухо, который вчера весь вечер сидел в своей комнате, глядя в стену.
– Амалия — обычный человек, – продолжал Юки, глядя куда-то вдаль. – Но в ней больше силы, чем во всех твоих тенях. Когда я возвращаюсь из подземелья, пропахший кровью и смертью, она просто обнимает меня. И всё. Тьма отступает. У тебя есть кто-то, кто обнимает тебя не как Монарха, а как Джинву?
Я вспомнил наши вечера с Хэ Ин. Мы обсуждали графики тренировок, бюджет гильдии, политические союзы. Мы спали в одной постели, но между нами лежала пропасть из льда и этикета.
– Нет, – честно ответил я.
– Вот поэтому я и ушел, – Юки посмотрел мне прямо в глаза. – Я видел, как ты превращаешься в камень. Я не хотел стать таким же. Я хотел, чтобы мои дети знали, что такое тепло. Миджун и Ай... они еще совсем крохи. Они пахнут молоком и покоем. Я не позволю тени твоего мира коснуться их.
– Ты действительно никогда не вернешься? – спросил я, чувствуя, как в горле встает ком.
Юки покачал головой.
– Сон Юки умер для этой семьи двадцать лет назад. Тот, кто стоит перед тобой — Сон Юки из Токио. Муж Амалии, отец шестерых детей. У нас своя жизнь, Джинву. И в ней нет места для «золотой клетки».
Он развернулся, чтобы уйти, но на секунду замер.
– Знаешь, Алекс спросил меня сегодня, почему его дядя такой грустный. Даже ребенок видит это сквозь твою маску величия. Задумайся об этом, если в тебе осталось хоть что-то от того брата, который когда-то учил меня кататься на велосипеде.
Юки ушел, не оглядываясь. Его шаги были легкими, уверенными. Он шел к своему сыну, к своей жене, к своей настоящей, шумной и несовершенной жизни.
Я остался стоять в пустом парке. Ветер шелестел сухими листьями, а тени у моих ног казались тяжелее обычного. Я вспомнил лицо Амалии на фотографии. Её улыбку. Её глаза, полные любви. Она была обычной женщиной, но она владела сокровищем, которое я, со всей своей божественной мощью, потерял навсегда.
Вечером дома Хэ Ин снова начала говорить о рейтингах и о том, что японская пресса слишком много внимания уделяет «семейным ценностям» Юки, вместо того чтобы подчеркивать его силу.
– Хэ Ин, замолчи, – негромко сказал я.
Она осеклась, удивленно вскинув брови.
– Что? Джинву, я просто говорю о...
– Уходи, – я поднял на неё взгляд, и мои глаза сверкнули серым пламенем. – Иди в свою комнату. И не выходи до утра.
Она вспыхнула, хотела что-то возразить, но, увидев выражение моего лица, молча развернулась и ушла.
Я прошел в комнату Сухо. Сын сидел за столом, обложенный учебниками по теории магии. Он вздрогнул, когда я вошел.
– Папа? Что-то случилось?
Я сел на край его кровати и долго смотрел на него. На его бледное лицо, на его напряженные плечи.
– Сухо, – сказал я, и мой голос дрогнул. – Расскажи мне... чего ты хочешь на самом деле? Не для гильдии. Не для статуса. Чего хочешь ты, мой сын?
Сухо посмотрел на меня с таким недоверием, будто я заговорил на забытом языке. А потом его губы задрожали, и в глазах, так похожих на мои, блеснули слезы.
В ту ночь я впервые за пятнадцать лет просто сидел рядом со своим сыном и слушал. Слушал о том, как он ненавидит тренировки с Хэ Ин, как он мечтает научиться рисовать, как ему одиноко в этом огромном, пустом доме.
Я не мог вернуть Юки. Я не мог вернуть те двадцать лет, которые мы потеряли. Но, глядя на Сухо, я понял, что еще могу попытаться разрушить стены этой золотой клетки, в которую сам себя запер.
Где-то там, за морем, Юки сейчас обнимал Амалию, а вокруг них шумели дети. Он победил в самой главной битве — битве за право остаться человеком. И глядя на своего плачущего сына, я впервые в жизни искренне захотел сдаться в этой войне за величие и просто попробовать стать отцом.
Холод Монарха никуда не исчез, но в ту ночь в склепе семьи Сон впервые за долгое время забрезжил слабый, едва заметный огонек жизни. Огонек, который зажег мой младший брат, просто уронив фотографию на осенние листья.