← Назад к обзору

Семья

Предел терпения и холод углов

Утро в комнате Пиковых началось не с лучей солнца, а с тяжелого, давящего предчувствия бури. Я сидел за столом, перебирая стопку учебников, которые вчера конфисковал у Вару. Математика, история, физика — всё это было залито пятнами сомнительного происхождения и исчеркано едкими карикатурами. На полях учебника по обществознанию красовался Куромаку с ослиными ушами, а Феликс был изображен в виде зубастого колобка, пожирающего всех вокруг.

Я чувствовал, как внутри меня закипает холодная, расчетливая ярость. Это не просто лень. Это открытый бунт против системы, которую я выстраивал годами.

– Вставай, – мой голос прозвучал тише обычного, что всегда было дурным знаком. – Пора отрабатывать вчерашний позор.

Вару зашевелился под одеялом. Без своих очков он казался слепым котенком, но его язык оставался таким же острым и ядовитым, как жало скорпиона. Он сел, щурясь и пытаясь сфокусировать взгляд на мне.

– Опять ты, надзиратель... – прохрипел он, запуская пятерню в свои спутанные зеленые кудри. – Дай поспать. Твои книжки вызывают у меня аллергию на тупость.

– Живо за стол, – я проигнорировал его выпад, пододвигая к нему тетрадь. – Сегодня ты решишь все задачи, которые пропустил за месяц. И не дай бог я увижу хоть одну кляксу.

Вару нехотя сполз с кровати. Он подошел к столу, посмотрел на гору макулатуры и вдруг, издав резкий, лающий смешок, смахнул всё на пол одним широким движением руки. Учебники с грохотом разлетелись по комнате, один из них ударился о ножку моей кровати.

– Да пошел ты со своей учебой! – выкрикнул он, и его голос сорвался на визг. – И ты, и этот зануда Курилка со своими графиками! И тряпка-Зонтик, который рыдает от каждого чиха! И этот розовый индюк Ромео! Вы все — кучка жалких неудачников, запертых в четырех стенах! А ты, Пик, ты хуже всех. Ты думаешь, что ты Король? Ты просто цепной пес Фёдора, который гавкает на своих же, чтобы казаться важным! Ты пустой! В тебе нет ничего, кроме злобы и этих дурацких рогов!

Тишина, последовавшая за его тирадой, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Я медленно встал. Мои кулаки сжались до хруста. Оскорбление меня — это одно, я привык. Но подрыв самой сути иерархии и открытое проявление неуважения ко всем клонам в моем присутствии — это черта, за которой начиналась территория настоящего наказания.

– Ты закончил? – спросил я, и мой голос был подобен рокоту приближающегося обвала.

– Нет! Ты просто... – Вару не успел договорить.

Я шагнул вперед, сокращая расстояние в один миг. Схватив его за ворот футболки, я буквально вздернул его на ноги. В его глазах на секунду мелькнул первобытный страх — тот самый, который он так тщательно скрывал за своими зелеными стеклышками.

– Ты перешел границы, Вару. Ты думал, что я буду вечно играть с тобой в «строгого родителя»? Ты ошибся. Я — твой Король, и если ты не понимаешь слов, ты почувствуешь дисциплину на собственной шкуре.

Я рывком развернул его и толкнул к кровати. Моя рука потянулась к тяжелому кожаному ремню с массивной пряжкой, который всегда висел на спинке моего стула. Это была крайняя мера. Я ненавидел физическую расправу, считая её признаком бессилия, но с Вару иные методы перестали работать. Он воспринимал доброту как слабость, а терпимость — как трусость.

– Снимай ремень, Пик, давай! Покажи, какой ты крутой! – Вару продолжал хорохориться, хотя его голос заметно дрожал. – Только это ты и умеешь!

– Я научу тебя уважению, раз ты сам не смог его усвоить, – отрезал я.

Наказание было коротким, но суровым. Я не бил вполсилы. Каждый удар был уроком дисциплины, впечатываемым в его сознание вместе с болью. Вару сначала пытался огрызаться, потом шипел сквозь зубы, и в конце концов затих, уткнувшись лицом в подушку. В комнате слышалось только его прерывистое дыхание и мерный звук ударов.

Когда я закончил, я отбросил ремень в сторону. Тяжело дыша, я посмотрел на своего валета. Он не плакал — Пиковые не плачут напоказ, — но его пальцы судорожно сжимали простынь.

– Вставай, – скомандовал я.

Он не пошевелился.

– Я сказал — вставай!

Вару медленно поднялся, потирая ушибленные места. Его лицо было бледным, а глаза горели лихорадочным, злым блеском.

– Это еще не всё, – я указал рукой в самый дальний, темный угол комнаты, где не было ни мебели, ни окон. – В угол. Лицом к стене.

– Ты серьезно? – Вару выдавил из себя презрительную усмешку. – Это что, детский сад?

– Для тебя — да. Раз ты ведешь себя как капризный младенец, ты будешь наказан как младенец. Ты простоишь там до самого вечера. Без еды, без воды и без единого слова. Если я увижу, что ты шевельнулся или сел — начнем всё сначала.

– Да пошел ты... – начал было он, но, встретив мой взгляд, осекся.

Он медленно поплелся в угол. Встал, упершись лбом в холодные обои. Я подошел сзади, поправил его плечи, заставляя стоять ровно.

– Руки за голову, – добавил я. – Чтобы я видел, что ты не спишь.

Вару подчинился. Его гордость была растоптана, но я знал, что внутри него всё еще кипел бунт. Ничего. У него будет целый день, чтобы обдумать свои слова о «пустоте» и «цепном псе».

Я сел обратно за стол, поднял учебники и начал методично стирать ластиком его художества. В комнате воцарилась гробовая тишина.

Через час в дверь осторожно поскреблись.

– Пик? Можно? – Голос Феликса звучал непривычно тихо.

Я открыл дверь. Четвертый клон стоял на пороге с подносом, на котором дымились свежие булочки. За его спиной маячил Зонтик, нервно теребя край своего свитера.

– Мы... мы слышали шум, – начал Феликс, заглядывая мне через плечо. Увидев Вару в углу, он охнул. – О боже, Пик! Это же... это не по-доброму! Он же так весь день не выдержит!

– Он выдержит столько, сколько я прикажу, – мой голос был холодным, как лед. – Он оскорбил вас всех. Он назвал тебя, Феликс, «зубастым колобком», а Зонтика — «тряпкой». Вы пришли его жалеть?

Зонтик вздрогнул и опустил глаза.

– Он всегда так говорит... – прошептал шестой. – Но... в углу... это так унизительно. Пик, может, хватит?

– Уходите, – я начал закрывать дверь. – Вару должен понять, что за каждое слово и действие есть цена. И сегодня он её платит.

– Пик, ты становишься тираном! – выкрикнул Феликс, но я уже запер замок.

Я вернулся к столу. Вару стоял неподвижно, но я видел, как напряжены его икры. Прошло еще два часа. Солнце медленно ползло по полу, освещая пылинки, танцующие в воздухе. Я взял гитару и начал тихо перебирать струны, не подключая её к усилителю. Мелодия была мрачной, тягучей, как смола.

– Пик... – послышался едва различимый шепот из угла.

– Молчать.

– У меня ноги затекли...

– Стой ровно. Ты еще не осознал и половины того, что наговорил утром.

Прошел полдень. Я слышал, как на кухне клоны обедали, как Куромаку что-то объяснял Габриэлю, как Данте цитировал очередную мудрость о терпении. В нашей комнате время застыло. Я наблюдал за Вару. Его спина начала сутулиться, руки за головой дрожали, но он не сдавался. В этом была его сила и его проклятие — упрямство, достойное Пиковой масти.

Около четырех часов дня в дверь постучали снова. На этот раз это был Куромаку.

– Пик, я требую аудиенции, – официально заявил он, когда я открыл. – Твои методы воспитания дестабилизируют обстановку в доме на сорок три процента. Феликс в истерике, Зонтик боится выходить из комнаты, а Ромео пишет стихи о «жестоком короле и его узнике». Это нерационально.

– Рационально — это когда валет подчиняется королю, Куромаку, – я вышел в коридор, прикрыв дверь. – Он сорвал уроки, он испортил имущество, он открыто издевается над всеми нами. Если я его не сломаю сейчас, завтра он подожжет этот дом и спросит, почему мы не смеемся.

– Ты не ломаешь его, ты закаляешь его ненависть, – Куромаку поправил очки. – Есть вероятность в восемьдесят девять процентов, что после этого он станет еще изобретательнее в своих пакостях.

– Значит, наказание станет еще суровее. Иди занимайся своими графиками, второй. Я знаю своего валета лучше, чем твои формулы.

Я вернулся в комнату. Вару уже едва стоял, его лоб упирался в стену, а из-под опущенных рук капал пот.

– Повернись, – приказал я.

Он медленно, со стоном, развернулся. Его лицо было красным, глаза припухли, а губы были искусаны в кровь. В его взгляде уже не было той утренней дерзости, только глухая, затаенная обида.

– Ну что? – прохрипел он. – Доволен? Великий Король победил безоружного валета. Медаль себе повесь. Из консервной банки.

– Ты извинишься перед всеми, – я подошел к нему вплотную. – Ты выйдешь сейчас в гостиную и попросишь прощения у Зонтика, Феликса и Ромео. Искренне. Или ты вернешься в этот угол до завтрашнего утра.

Вару посмотрел на меня так, будто я предложил ему съесть лимон целиком. Для него извинение было хуже любой порки. Это был крах его образа «неуязвимого шутника».

– Никогда, – выплюнул он.

– Твой выбор. В угол.

– Стой! – он вскрикнул, когда я уже взял его за плечо. – Ладно... ладно! Я скажу это. Только дай мне сесть... хоть на минуту.

– Сначала извинения. Потом отдых.

Я вывел его из комнаты. Мы спустились в гостиную, где собрались почти все клоны. Ромео листал какой-то журнал, Феликс и Зонтик о чем-то тихо переговаривались на диване. Когда мы вошли, все замолчали.

Вару выглядел жалко: без очков, взъерошенный, прихрамывающий. Я подтолкнул его вперед.

– Говори.

Он обвел всех взглядом, и на секунду мне показалось, что он сейчас снова сорвется на оскорбления. Но он лишь тяжело вздохнул.

– Простите... – выдавил он, глядя в пол. – Я не должен был называть вас... так. И учебники... я их подниму.

– Вару! – Феликс вскочил, готовый броситься с объятиями, но мой ледяной взгляд остановил его на полпути.

– Это всё? – спросил я валета.

– Да, – буркнул он.

– Иди в комнату.

Вару, не глядя ни на кого, поплелся наверх. Я задержался в гостиной еще на минуту.

– Надеюсь, инцидент исчерпан, – сказал я остальным. – Если кто-то из вас решит подкармливать его втайне от меня — он разделит его участь. Я серьезен.

– Пик, ты слишком жесток... – покачал головой Ромео. – Любовь и понимание могли бы...

– Любовь и понимание не отмывают краску с бассейна, Ромео, – отрезал я и пошел вслед за валетом.

В комнате Вару уже лежал на своей кровати, свернувшись калачиком. Я подошел к шкафу, достал его зеленые очки и положил их на тумбочку.

– На сегодня хватит. Завтра утром — переписываешь все испорченные страницы. Без карикатур.

Он не ответил, только плотнее зажмурился.

Я сел в свое кресло и взял гитару. На этот раз я подключил её к усилителю, но выставил громкость на минимум. Тяжелые, низкие звуки заполнили пространство. Я смотрел на Вару и чувствовал странную смесь удовлетворения и тяжести в груди. Дисциплина была восстановлена, мой авторитет подтвержден силой. Но цена этой победы была горькой.

Я — Пиковый Король. Моя империя строится на порядке, и если для этого мне нужно быть монстром в глазах собственного валета, я им буду. Потому что хаос — это единственное, что пугает меня больше, чем собственное одиночество в этой роли.

– Спи, – бросил я, гася свет. – Завтра будет долгий день.

Из темноты донесся едва слышный шепот:

– Ты всё равно... просто пес, Пик. Но очень сильный пес.

Я ухмыльнулся в темноте. Возможно, в этом сорванце еще осталось что-то, что стоит спасать. Но мой метод спасения всегда будет один — железный кулак и холодный угол. Таков закон Пиковой масти.