Семья две реальности но разные судьбы
Бунт в золотой клетке
Проснуться ровно в шесть утра без будильника — это не достижение, это диагноз. Мое тело, вымуштрованное годами тренировок и строгого распорядка, само знало, когда нужно открывать глаза. Я лежал на идеально ровной простыни, глядя в потолок, и чувствовал, как тишина нашего особняка впивается в кожу ледяными иглами.
Вчерашнее происшествие не выходило у меня из головы. Тот мир... он был как взрыв красок на сером холсте. Я помнил лицо той женщины, Юми. Она не была великим охотником, в ней не чувствовалось маны, способной сокрушать горы, но в ее глазах было столько жизни, сколько я не видел во всей Корее нашего измерения.
Я сел за компьютер. Мои пальцы, привыкшие к рукоятям мечей и магическим пассам, быстро забегали по клавишам. Я знал, что отец контролирует сеть, но я также знал лазейки. Мне нужно было понять, кто она.
Поиск по архивам других реальностей — услуга, доступная только семье Монарха. Я ввел параметры: «Окумура Юми», «Сон Джинву», «Япония». Экран мигнул, выдавая результаты.
Мое сердце пропустило удар. Вот она. На фотографиях она выглядела почти так же, как вчера, только моложе. Сон Джинву выбрал её в той реальности, когда она была еще начинающим медиком в маленьком городке. У них было четверо детей. Алекс — тот дерзкий парень с татуировками. Мина и Миюн — близняшки, точные копии отца. И Сухо... Другой Сухо. На фото он стоял с испачканными краской руками и широко улыбался, обнимая брата за плечи.
У него не было меча. У него была кисть. У него не было холодного взгляда наследника престола. У него была семья.
Я долго смотрел на экран, чувствуя, как внутри закипает что-то темное и горячее. Это не была манера теней. Это была ярость. Настоящая, человеческая ярость на то, что меня лишили права на этот хаос.
Я резко встал, оттолкнув кресло. Сегодня всё будет иначе.
Я подошел к шкафу и проигнорировал висящие в ряд безупречные костюмы и форменную одежду ассоциации. В самом углу, заваленная какими-то старыми вещами, лежала простая черная футболка и старые джинсы, которые я когда-то купил тайно, просто чтобы почувствовать грубую ткань на коже. Я надел их, чувствуя себя странно легким.
Спустившись вниз, я услышал голос матери. Она сидела в столовой, прямая, как статуя, и пила кофе из тончайшего фарфора. Отец сидел напротив, изучая какие-то отчеты на планшете. Они выглядели как живая реклама «идеальной жизни».
– Сухо? – Мать подняла глаза и замерла, ее чашка со звоном опустилась на блюдце. – Что это на тебе надето? Почему ты не в форме? Через двадцать минут у тебя спарринг с элитным отрядом.
Я прошел к столу, не глядя на завтрак, который выглядел как произведение искусства, но не имел вкуса.
– Спарринга не будет, – сказал я ровным голосом.
Отец медленно поднял голову. Его серые глаза, лишенные грозы, но полные ледяного спокойствия, впились в меня.
– Ты болен? – спросил он коротким, властным тоном.
– Нет, отец. Я здоров как никогда. Просто я больше не хочу в этом участвовать.
Мать вскочила со своего места, ее лицо исказилось от возмущения.
– Как ты смеешь? После вчерашнего позора, когда та... та особа посмела поднять на меня руку, ты должен тренироваться вдвое усерднее! Мы — лицо этого мира! Мы должны показать всем, что мы непоколебимы!
Я посмотрел на нее. На ее идеальную кожу, на ее холодные глаза, в которых не было ни капли тепла для меня, только забота о статусе.
– Мам, послушай, – я сделал шаг вперед, и в моем голосе прорезались нотки, которых я сам от себя не ожидал. – Купи себе уже вибратор, а? Может, тогда ты перестанешь срываться на всех вокруг. Реально бесит.
В столовой повисла такая тишина, что было слышно, как гудит электричество в стенах. Мать побледнела так, что стала похожа на привидение. Ее рот открылся, но ни одного звука не вылетело.
– Сухо... как ты... как ты смеешь так разговаривать с матерью? – наконец выдавила она, хватаясь за край стола.
– А как еще разговаривать с трупами? – я перевел взгляд на отца. – Пап, посмотри на нас. Вы — просто тени самих себя. Вы живете в музее, боясь чихнуть, чтобы не сдвинуть вазу. Я вчера увидел настоящую жизнь. Там Джинву — человек. Там у него есть татуировки, есть пирсинг, есть жена, которая готова вцепиться в глотку любому за свою семью. А что есть у нас? У нас есть «имидж» и «статус».
– Ты — наследник, – голос отца стал ниже, тени у его ног начали пульсировать. – На тебе держится равновесие этого мира. Ты не имеешь права на подобные истерики.
– Мне восемнадцать лет! – выкрикнул я, и мои собственные тени, обычно послушные и тихие, вдруг вздыбились за моей спиной неровными, рваными краями. – И я хочу жить, а не быть солдатом в вашей бесконечной войне за безупречность. У меня есть шанс быть счастливым, и этот шанс не здесь.
– Ты никуда не пойдешь, – мать попыталась преградить мне путь. – Ты — Сон Сухо. Ты гордость этой страны.
– Я лучше буду сиротой, чем сыном таких родителей, как вы, – я горько усмехнулся. – Вы даже не заметили, что я ненавижу мечи. Я ненавижу зачистки врат. Я хочу рисовать. Я хочу, чтобы мои руки были в краске, а не в крови монстров.
Я развернулся и направился к выходу.
– Сухо, остановись! – голос отца прогрохотал, заставляя стекла в окнах задрожать. – Если ты выйдешь за эту дверь, ты лишишься всего. Денег, поддержки, имени.
Я остановился у самого порога, не оборачиваясь.
– Оставь себе свои деньги и свое имя, отец. Я забираю только свои вещи для рисования, которые прятал под кроватью три года. Я буду жить ради себя. Впервые в жизни.
Я вышел из дома, не чувствуя тяжести. Весенний воздух Сеула ударил в лицо, и он пах не озоном порталов, а пылью, цветами и свободой. Я не знал, куда иду, и у меня не было плана. Но в кармане джинсов лежал блокнот и пара карандашей.
Я шел по улице, и люди не узнавали во мне «Золотого наследника». Я был просто парнем в черной футболке, который впервые в жизни улыбался по-настоящему. Где-то там, в другом мире, мой двойник сейчас наверняка спорил с братом или помогал матери на кухне. И я пообещал себе, что найду свой собственный путь к этому хаосу.
Потому что лучше быть живым художником в трущобах, чем мертвым принцем в золотом дворце.