← Назад к обзору

Семья монарха

Приговор создателя

Горный воздух был чист и колюч, словно лезвие ритуального клинка. В этих уединенных сосновых лесах, на высоте полутора тысяч метров, не было слышно ни рева беснующегося Сеула, ни бесконечного стрекота телекамер, ни воя биржевых аналитиков, хоронящих гильдию «Эйджн». Здесь царила тишина. Древняя, непоколебимая, напоенная запахом смолы и первого инея.

Я оперся тяжелыми ладонями на деревянные перила веранды, глядя, как мягкий золотистый купол силы Правителей мерно мерцает в кронах деревьев, скрывая поместье от любых поисковых заклинаний и вездесущих теневых ищеек.

Я прожил слишком долгую жизнь. Я умирал в разломах иных измерений, терял человеческий облик, годами нес бремя чужой божественной воли и возвращался с того света лишь ради того, чтобы увидеть, как растут мои дети. Я знал, какова цена абсолютной силы. Она забирает у человека способность чувствовать боль, а вместе с ней — способность сопереживать тем, кто слабее.

Но я надеялся — наивно, по-стариковски верил, — что мой мальчик избежит этой ловушки.

Я ошибся.

В доме за моей спиной скрипнула половица. Я не обернулся, зная каждый шорох в этом старом особняке. Это был Юкио. Восемнадцатилетний парень двигался бесшумно, как скользящая по полу тень, но воздух вокруг него едва заметно потрескивал черными искрами.

– Мина уснула, дедушка, – негромко произнес внук, подходя к перилам.

Юки был удивительно похож на Алекса: те же фарфоровые скулы, вздернутый подбородок, небесно-голубые глаза, в которых сейчас клубилась черная, потусторонняя тьма. От сына ему досталась лишь масть — жесткие, угольно-черные вихры — и разрушительная, ненасытная мана монарха.

– А Миджун? – спросил я, не отрывая взгляда от леса.

– Су-хо сидит с ней. Заварил ей ромашковый чай, сидит рядом, держит за руку. Она больше не плачет. Просто смотрит в стену. – Парень сжал тонкие пальцы в кулаки, и черная молния тонкой змейкой проползла по его костяшкам. – Отец связывался с тобой?

– Нет. Он знает, что я не стану говорить с ним через тени.

Юкио горько усмехнулся — точно так же, как делал Алекс, когда ситуация становилась невыносимо дрянной.

– Он трус. Всемогущий, бессмертный трус. Он побоится прийти сюда на своих двоих.

– Не суди о том, чего не пережил, Юки, – мягко осадил я внука, положив ладонь ему на плечо. – Твой отец совершил грех, за который ему придется расплачиваться всю оставшуюся вечность. Но он не трус. Он просто глупец, ослепленный собственной короной. Иди к брату. Следите за сестрами. Если он появится — оставьте его мне.

Юкио помолчал несколько секунд, вглядываясь в темноту чащи, затем коротко кивнул и растворился в сумраке дома.

Я выждал еще немного, прислушиваясь к дыханию спящих детей, и толкнул тяжелую стеклянную дверь, ведущую в малую гостиную.

Алекс сидел на широком подоконнике, подобрав под себя одну ногу. Свет в комнате был выключен — лишь серебряный свет луны очерчивал его безупречный профиль. Светлые растрепанные волосы отливали платиной, выбритые виски делали лицо хищным, но сейчас в этой позе не было привычного вызова. Белоснежный кашемировый свитер казался слишком большим для его осунувшихся плеч.

На его коленях лежал раскрытый альбом с семейными фотографиями.

Он не смотрел на снимки. Он смотрел на свою левую руку. На безымянном пальце осталась тонкая, едва заметная полоска более бледной кожи — след от кольца, которое он носил четверть века и оставил на полу чужого величия.

– Ты не спишь, сынок, – тихо произнес я, присаживаясь в кресло напротив.

Алекс не вздрогнул. Лазурные искры, обычно плясавшие на кончиках его пальцев, спали.

– Не могу, пап, – его голос звучал хрипло, надломленно. Вся та ледяная, безупречная броня, которую он надел перед репортерами и которую удерживал перед сыновьями, здесь, в тишине, трещала по швам. – Закрываю глаза — и вижу его лицо. Это самодовольное, надменное выражение. «Прекрати этот цирк». Он искренне считал, что я устроил представление. Он даже не понял, Ильхван. Он ни черта не понял.

Алекс поднял голову, и в его лазурных глазах блеснули злые, горячие слезы, которые он так упрямо сдерживал весь этот проклятый день.

– Двадцать пять лет... Я помню его мальчишкой. Помню, как он дрожал от холода после первого двойного подземелья, как прятал разорванные ладони, чтобы мать не волновалась. Я зашивал ему бока на старом кухонном столе, когда у нас не было денег на зелья целителей. Я целовал каждый его шрам. Я терпел его бесконечные походы, его молчание, его превращение в бога... Я думал, мы держим этот мир вдвоем. А оказалось — я просто сторожил его дворец, пока он выбирал себе новую свиту.

– Ты держал не мир, Алекс, – веско сказал я, глядя ему прямо в глаза. – Ты держал его человечность. И когда ты ушел — он остался просто чудовищем с армией мертвецов.

Алекс опустил ресницы, и одинокая слезинка сорвалась, покатившись по фарфоровой щеке.

– Знаешь, что самое страшное, пап? – прошептал он, кусая губы. – Если бы он... Если бы там, на кухне, он просто подошел. Без этой своей мерзкой ауры, без теней, без взгляда верховного судьи. Если бы он упал передо мной на колени... Если бы сказал: «Леша, я чудовище, я оступился, я всё разрушил, накажи меня, но не забирай детей, не бросай меня во тьме»... Я бы остался. Я бы выжег ему всю душу своими молниями, я бы заставил его выть от боли, но я бы дал ему шанс. Ради двадцати пяти лет. Ради Су-хо, Юки, девочек. Ради того мальчика, которого я когда-то полюбил.

Он сжал ткань свитера на груди, словно там, под ребрами, зияла открытая рана.

– Но он потребовал покорности. Он сказал, что я принадлежу ему. Он выбрал свою гордыню.

– И подписал себе смертный приговор, – закончил я за него.

В этот момент воздух за панорамным окном на мгновение сгустился.

Это не было атакой. Не было грубым прорывом сквозь защитный барьер Правителей. Просто в ста метрах от ворот усадьбы, на границе золотистого купола, упала температура. Тени вековых сосен вытянулись неестественно далеко, заплетаясь в густую, маслянистую смоль.

Алекс мгновенно замер. На его предплечье вспыхнула татуировка, наливаясь грозовым лазурным светом.

– Он здесь, – прошипел он, вскакивая с подоконника.

– Сиди здесь, – я поднялся с кресла, и золотая мана древнего воина мягким, несокрушимым щитом отрезала гостиную от внешнего мира. – Не буди девочек. Ты сказал ему всё, что должен был сказать. Теперь пришла моя очередь поговорить с собственным сыном.

Я не стал брать пальто. Холод ночи не трогал плоть сосуда Правителей. Спустившись по деревянным ступеням крыльца, я неторопливо пошел по гравиевой дорожке к кованым воротам.

Он стоял по ту сторону мерцающего купола.

Один. Без свиты, без верных рыцарей, без привычного пафоса верховного владыки. На Джинву было то же самое черное пальто, испачканное гарью и высохшими каплями чужой крови. Высокий, широкоплечий, со спутанными черными волосами, он казался чужеродным монолитом среди заснеженных сосен.

Его грозовые серые глаза, обычно светящиеся потусторонней уверенностью, были тусклыми, провалившимися в глубокие тени усталости.

Когда я подошел к воротам, он сделал шаг вперед, но золотая вязь барьера предупреждающе загудела, не пропуская тьму.

– Отец, – хрипло произнес Джинву. Этот голос мало походил на голос спасителя мира. Так звучат люди, выбравшиеся из-под завалов рухнувшего здания. – Пропусти меня.

Я остановился в двух шагах от него, по другую сторону барьера, сложив руки на груди.

– Зачем, Джинву? Чтобы снова заявить о своих правах собственника? Чтобы приказать Алексу вернуться на твою золотую цепь?

Джинву дернулся, словно от пощечины. Его челюсти сжались до белизны кожи.

– Я пришел не за этим. Я... я должен увидеть его. Должен увидеть Мину и Миджун. Су-хо не отвечает на мысленные призывы, он заблокировал родовую связь, а Юкио...

– Твои дети ненавидят тебя, – безжалостно, ровным тоном отчеканил я. – Твоя пятилетняя дочь засыпает в слезах, сжимая в руках медведя, и шепчет, что боится монстра из телевизора. Твоя пятнадцатилетняя принцесса сломана — ее вера в непогрешимого папу растоптана в грязи. А твои сыновья прямо сейчас стоят у окон верхнего этажа и держат наготове силу Монарха Разрушения и черные молнии. Они убьют тебя, если ты переступишь этот порог. И самое страшное, Джинву, что ты не сможешь поднять на них руку в ответ.

– Отец, умоляю... – в его голосе прорезалась та самая мольба, которой так не хватило несколько часов назад. Он протянул руку, коснувшись пальцами золотистого свечения купола. Барьер обжег его кожу, но Джинву даже не поморщился. – Я признал иск. Я отдал Ю Джинхо распоряжение переписать все личные активы на Алекса. Я вышвырнул Ча Хэ Ин из гильдии, расторг все ее контракты, аннулировал лицензию через ассоциацию. Ее больше нет в моей жизни! Я уничтожил всё, что его злило! Что еще я должен сделать?!

Я смотрел на него — на это всемогущее, жалкое божество — и чувствовал, как внутри закипает глухая, отцовская ярость.

– Что ты должен сделать? – переспросил я тихим, но звенящим голосом, шагнув вплотную к барьеру. – Ты действительно настолько глуп, сын? Ты думаешь, двадцать пять лет брака измеряются акциями гильдии и расторгнутыми контрактами твоей любовницы?!

– Я хочу всё исправить! – выкрикнул он, и деревья вокруг нас задрожали от выплеска его подавленной маны.

– Ты облажался, Джинву! – мой голос хлестнул по поляне подобно громовому раскату, заставив сосны пригнуть ветви. – Ты облажался так сокрушительно, как не облажался ни в одной битве с монархами!

Я ткнул пальцем в его широкую грудь через полупрозрачный купол:

– Ты пришел туда, в свой роскошный пентхаус, раздутый от собственного величия. Ты стоял перед человеком, который четверть века дышал тобой, который отдал тебе свою молодость, свою силу, вырастил твоих четверых детей! И что ты сделал, когда он показал тебе свою рану?! Ты встал в позу оскорбленного владыки! Ты посмел назвать его боль цирком! Ты пытался приказать ему, словно он один из твоих бессмертных теневых пехотинцев!

Джинву опустил голову. Его плечи мелко задрожали.

– Если бы ты... – я понизил голос до ядовитого шепота, но каждое слово падало ему на макушку раскаленным свинцом, – если бы ты тогда, на кухне, забыл, что ты Теневой Монарх. Если бы ты искренне раскаялся. Если бы ты упал перед ним на колени прямо в тот разлитый кофе, содрал с себя свою чертову гордость и выл от ужаса, осознав, что натворил... Алекс дал бы тебе шанс.

Джинву резко вскинул лицо. В его грозовых глазах вспыхнула дикая, безумная надежда:

– Он... он сказал это?

– Да, – безжалостно подтвердил я, наслаждаясь тем, как эта надежда тут же сменяется невыносимой агонией. – Он любил тебя больше жизни, идиот. Он надеялся до последней секунды, пока держал документы в руках. Он ждал твоего раскаяния. Он был готов сжечь тебя заживо, протащить через чистилище, заставить вымаливать каждый вдох, но он бы остался! Потому что семья для него была всем!

Я выдержал паузу, глядя, как лицо моего сына искажается судорогой истинного, запоздалого осознания.

– Но твое эго уничтожило всё. Ты пожалел свой трон. Ты побоялся показаться слабым перед собственным мужем. Ты рявкнул на него, Джинву. И в ту секунду, когда ты сказал «ты принадлежишь мне», ты окончательно перестал существовать для Алекса как человек. Ты стал просто ошибкой, которую он вычеркнул из своей жизни.

– Нет... – выдохнул Джинву, сжимая кулаки так, что из-под ногтей выступила темная кровь. – Нет, отец, не говори так... Я не могу без них. Я не смогу жить в этой пустоте.

– Сможешь, – отрезал я холодно. – Ты же бессмертный бог. Ты так отчаянно стремился стоять выше людей — вот и наслаждайся своим бессмертием на пустом троне. Посмотри на себя. Ты уничтожил женщину, которая спала с тобой, превратив ее в изгоя нации. Ты растоптал мужа, который строил твой тыл. Ты потерял уважение сыновей и любовь дочерей. Во всей вселенной нет существа более могущественного и более нищего, чем ты сейчас.

– Пусти меня к нему, – глухо, надрывно прохрипел Джинву, опускаясь на колени прямо в мерзлую землю перед моим барьером.

Владыка теней стоял в грязи. Его пальцы судорожно царапали золотое сияние барьера, оставляя на мерцающей мане кровавые разводы. Слезы — настоящие, человеческие слезы — текли по его щекам, смывая налипшую копоть.

– Пусти меня, отец... Я встану перед ним на колени. Я буду ползти до самой двери. Я отдам ему всё... только пусть он выйдет. Пусть он хотя бы посмотрит на меня...

Я посмотрел на сына сверху вниз. Во мне шевельнулась старая, отцовская жалость — ведь это была моя плоть и кровь, мой мальчик, спасший этот мир от уничтожения. Но я вспомнил застывшее, фарфоровое лицо Алекса в полутемной комнате и испуганные разноцветные глаза маленькой Мины.

– Поздно, Джинву, – тихо, но твердо произнес я. – Спектакль окончен. Время раскаяния вышло там, на твоей мраморной кухне. Сейчас твои слезы — это не любовь. Это жалость к самому себе, потерявшему свою самую ценную игрушку.

Я развернулся, чтобы уйти.

– Отец! – в отчаянии взмолился он, срывая голос. – Отец, сколько мне ждать?! Скажи мне! Сколько веков мне вымаливать прощение?!

Я остановился на мгновение, не поворачивая головы, и ночной ветер подхватил мои слова, бросая их в лицо плачущему божеству:

– Ты можешь стоять здесь хоть вечность, Джинву. Но кольцо, которое ты растоптал, уже никогда не вернется на его палец. Уходи. Не позорь остатки памяти о человеке, которого когда-то звали моим сыном.

Я зашагал обратно по гравию к теплому, освещенному дому.

За моей спиной раздался страшный, приглушенный вой — звук раненого зверя, осознавшего, что капкан захлопнулся навсегда. Тьма взметнулась над лесом гигантским смерчем, сотрясая небеса, но бессильно разбилась о золотой купол Правителей, не потревожив покой спящих детей.

Я поднялся на веранду. В окне гостиной второго этажа все еще горел силуэт Алекса. Он стоял, глядя вниз, на беснующуюся за пределами поместья бездну. В его небесно-голубых глазах больше не было слез.

Там остался лишь чистый, ослепительно белый холод первой зимней грозы.