Семья монарха
Насытить бездну
Ужин казался мне священным ритуалом, дарованным богами, в которых я никогда не верил.
Я сидел во главе длинного стола из темного дерева и почти не притрагивался к еде, хотя аромат домашнего жаркого должен был свести с ума любого смертного. Вместо этого я жадно, до рези в глазах, впитывал каждую деталь.
Мина, перемазанная соком свежей клубники, которую я успел сорвать в одном из лучших садов пригорода перед самым возвращением, восторженно лепетала что-то про плюшевого зайца. Ее разноцветные глаза — серый, грозовой, унаследованный от меня, и лазурный, мамин — сияли чистым, незамутненным счастьем пятилетнего ребенка. Она не боялась меня. Она не жалась испуганно к братьям.
Су-хо то и дело норовил утащить кусок мяса из тарелки Юкио, на что мой темноволосый двойник лишь фыркал, демонстративно щелкая багровыми искрами над вилкой. Юки же, с маминым фарфоровым спокойствием, лениво отбивал эти выпады тонкими черными разрядами маны, и их детская перепалка не несла в себе ни капли той ядовитой ненависти, которая в прошлой жизни разорвала мое сердце на части. Миджун что-то увлеченно рассказывала про школьный тест по теории магических зверей, а Алекс...
Алекс сидел справа от меня. Его светлые взлохмаченные волосы падали на лоб, серебряные кольца в ушах тихо звенели при каждом движении, а на безымянном пальце мягко мерцало простое платиновое кольцо. Живой. Спокойный. Мой.
Он время от времени бросал на меня странные, вопросительные взгляды, явно чувствуя исходящее от меня колоссальное, едва сдерживаемое напряжение, но при детях не задавал лишних вопросов.
Когда тарелки опустели, дом наполнился привычной вечерней суетой. Я сам отнес Мину на руках в ее комнату. Я сам уложил ее в постель, бережно укрыл одеялом и поцеловал в теплый лоб, задыхаясь от накатившей нежности, пока она сонно бормотала: «Папа, ты самый лучший».
В прошлой жизни она считала меня монстром.
Я проверил Миджун, убедился, что сыновья разошлись по своим спальням на верхнем ярусе, и только когда в пентхаусе воцарилась глубокая, сонная тишина, я вернулся в нашу спальню.
Алекс уже вышел из душа. На нем были лишь свободные серые пижамные штаны, низко сидящие на узких бедрах. Влажные пряди прилипли к фарфоровым вискам, капли воды стекали по бледной груди, очерчивая рельеф поджарого тела и теряясь в сложной вязи татуировки на предплечье. Он стоял спиной ко мне, вытирая шею полотенцем.
Я мягко прикрыл за собой дверь.
Щелчок замка прозвучал подобно спусковому крючку.
Моя мана, которую я сдерживал из последних сил все эти часы, сорвалась с цепи.
Я не просто запер комнату. Я вскинул руку, и первородная тьма Монарха хлынула из моих ладоней, запечатывая спальню. Черные, непроницаемые ленты теней оплели стены, окна, дверные косяки и вентиляцию, создавая абсолютный, герметичный пространственный карман. Сюда не проник бы ни единый звук извне, а любой крик, стон или грохот, родившийся внутри, навеки остался бы заперт в этой комнате. Даже сила Правителей моего отца не смогла бы пробить этот барьер без полноценной войны.
Алекс уловил колебания пространства и обернулся, удивленно вскинув светлую бровь:
– Джинву? Зачем такой полог? Ты что, ждешь нападения посреди но...
Он не успел договорить.
Я преодолел расстояние между нами за долю секунды, даже не используя магию — просто сорвавшись с места, как голодный хищник, веками сидевший на цепи.
Мои руки врезались в его плечи, вжимая его в тяжелое полотно запечатанной двери. Полотенце выпало из его пальцев на ковер.
– Джинву?! – выдохнул он, опешив от такой звериной, дикой спешки.
Я не ответил. Я не мог говорить. В моем горле стоял ком из сотни лет одиночества, из ледяного пепла пустого трона и невыносимого ужаса, который все еще сжимал мои внутренности железными тисками.
Я впился в его губы.
Это не был мягкий супружеский поцелуй, к которому мы привыкли за двадцать пять лет мирного брака. Это было нападение. Я целовал его с яростным, сокрушительным отчаянием приговоренного к смерти, которому внезапно вернули дыхание. Мой язык властно, грубо проник в его рот, сминая любое сопротивление, пробуя его на вкус, требуя подтверждения: живой, теплый, настоящий, здесь.
Алекс издал приглушенный стон изумления, попытался упереться ладонями мне в грудь, но его небесно-голубые глаза распахнулись шире, встретившись с моим взглядом. В моих серых зрачках полыхало такое инфернальное, безумное пламя, такая бездна первобытной боли и животной жажды, что он мгновенно замер.
Он почувствовал. Мой муж, знавший меня лучше, чем кто-либо во вселенной, безошибочно ощутил, что передо мной сейчас стоит не просто усталый глава гильдии. Перед ним стояло чудовище, выбравшееся из персонального ада.
Его ладони, только что готовые оттолкнуть, дрогнули и судорожно вцепились в мои плечи. Алекс ответил на поцелуй. Горячо, влажно, подаваясь навстречу, приоткрывая рот шире, позволяя мне забирать всё, что я требовал.
– Боже... Джинву... – прерывисто выдохнул он мне в губы, когда я на секунду оторвался, чтобы судорожно глотнуть воздуха. По его фарфоровой шее уже расползались алые пятна от моих укусов. – Что с тобой? Что случилось в этих чертовых вратах?..
– Ты, – прохрипел я, срывая с себя пиджак и швыряя его в темноту угла. Рубашка затрещала под моими собственными пальцами — пуговицы брызнули во все стороны, со звоном ударяясь о пол. – Только ты.
Я не дал ему опомниться. Мои пальцы впились в ткань его пижамных штанов и безжалостно дернули вниз, оставляя Алекса полностью обнаженным под холодным светом бра. Я жадно скользнул взглядом по его телу. Ни единого шрама от времени, фарфоровая, гладкая кожа, под которой перекатывались тугие мышцы мага молний.
Я подхватил его под бедра одним слитным, мощным движением, легко оторвав от пола его стовосьмидесятипятисантиметровое тело, и впечатал спиной в мягкий матрас огромной кровати.
– Эй, полегче, дикарь! – вскрикнул Алекс, но в его голосе уже не было протеста — лишь сбитое дыхание и зарождающееся возбуждение. По его коже побежали лазурные искры, потрескивая в такт бешеному ритму сердца. – Мы двадцать пять лет вместе, а ты ведешь себя так, словно...
– Словно наступает конец света, – оборвал я его, опускаясь сверху, накрывая его всем своим весом, вдавливая в простыни, чтобы он физически чувствовал каждую унцию моей мощи. – Словно если я отпущу тебя хоть на секунду, ты исчезнешь. Растворишься. Оставишь меня в этой проклятой тьме.
Алекс замер, глядя на меня снизу вверх. Искры на его пальцах медленно угасли. В его лазурных глазах отразилась глубокая, щемящая нежность, смешанная с тревогой:
– Я никуда не уйду, глупый ты владыка. Я здесь. Слышишь? Я никуда не денусь.
– Докажи, – прорычал я, и в этом слове не было гордости Монарха — лишь слепая мольба сломленного человека.
Я не стал тратить время на долгие ласки. Моя мана уже пульсировала в кончиках пальцев, окутывая нас обоих шелковистой, влажной тьмой, заменяющей любые масла, растягивая, готовя его тело быстро, почти на грани допустимого. Алекс шумно втянул воздух сквозь сжатые зубы, выгибаясь в пояснице, запрокидывая голову назад. Серебряные кольца в его ухе блеснули, шея натянулась струной.
– Черт... Джинву, ты слишком... ах!..
Я не дал ему закончить жалобу.
Разведя его длинные ноги в стороны, я грубо, по-хозяйски закинул их себе на плечи, фиксируя его бедра в абсолютно уязвимом, распахнутом положении. Алекс застонал, инстинктивно пытаясь свести колени, но против физической силы Теневого Монарха его тело было бессильно. Я удерживал его железной хваткой, чувствуя, как он мелко подрагивает от нетерпения и жара.
– Смотри на меня, – приказал я глухо. – Смотри, Леша.
Он распахнул затуманенные лазурные глаза, тяжело дыша, и в эту самую секунду я вошел в него.
Одним глубоким, сокрушительным толчком. До самого основания.
– А-а-ах!.. – Алекс закричал, выгибаясь дугой, его пальцы судорожно впились в шелковые простыни, сжимая их до треска ткани. На его предплечье вспыхнула татуировка, озаряя спальню ветвистым лазурным сиянием, а по моему телу ударил электрический разряд — его неосознанная, первобытная реакция на вторжение.
Но я даже не моргнул. Боль от его молний была благословением. Она доказывала, что он жив. Что он здесь. Что это не иллюзия безумного разума, застрявшего в чистилище.
Я замер на мгновение, ощущая, как его плоть тесно, обжигающе горячо сжимает меня, пульсируя вокруг каждого миллиметра. Внутри него было пекло. Живое, пульсирующее, родное тепло, по которому я сходил с ума сотню проклятых лет.
– Ты мой, – прошептал я, наклоняясь к его лицу, осыпая яростными поцелуями его подбородок, скулы, веки, слизывая выступающие капли пота. – Слышишь меня? Только мой. Никаких чужих взглядов. Никаких других мужчин. Никаких разводов. Я убью любого, кто посмотрит на тебя. Я сожгу этот мир, если ты сделаешь шаг от меня.
– Господи... да... – Алекс стонал, запрокинув голову, его фарфоровая грудь тяжело вздымалась, соски затвердели от возбуждения. Он обхватил мои плечи руками, царапая кожу короткими ногтями, притягивая меня ближе. – Сильнее, Джинву... не говори... просто возьми меня!
И я сорвался в бездну.
Движения стали быстрыми, глубокими, безжалостными. Я двигался в нем с неумолимостью тектонического разлома, каждый раз выходя почти полностью и вбиваясь обратно до упора, заставляя тяжелую кровать скрипеть, несмотря на зачарованное дерево.
Алекс терял рассудок. Его стоны превратились в прерывистые, хриплые всхлипы, переходящие в протяжные крики наслаждения, которые глухо гасли в пространственном барьере. Он метался подо мной, его светлые волосы разметались по подушке, выбритые виски блестели от пота, а ноги, лежащие на моих плечах, судорожно сжимали мою шею, удерживая, требуя еще большей глубины.
Каждый толчок отдавался в моем сознании раскатом грома.
*«Ты принадлежишь мне».*
В прошлой жизни я сказал эти слова с высокомерием тирана, потеряв всё. Теперь я вбивал их в него телом, душой, маной, вымаливая его покорность, растворяясь в нем без остатка.
Я помнил каждый день той столетней пустоты. Я помнил, как смотрел на его серебряное кольцо на чужой руке. Помнил, как он улыбался другому. Эта фантомная память жгла мои нервы почище драконьего яда, и единственным лекарством было брать его снова, и снова, и снова, стирая саму возможность иного исхода.
– Джинву... я сейчас... я не могу... – Алекс задыхался, его тело натянулось, как тетива боевого лука. Лазурные искры с его пальцев перекинулись на мою тьму, порождая яростный шквал черных и синих молний, пляшущих по стенам спальни.
– Кончай, – прорычал я ему в губы, прибавляя темп до предельного, нечеловеческого максимума. – Кончай со мной, Леша!
Он закричал — громко, сорванно, отдавая мне всё, что у него было. Его тело забилось в судорогах мощнейшего оргазма, горячие белые капли брызнули на его собственный живот и мою грудь, а внутренние мышцы сжались вокруг меня с такой сокрушительной силой, что я потерял контроль.
Рыча от дикого, разрывающего душу наслаждения, я излился глубоко внутрь него, чувствуя, как горячая волна заполняет его до краев, связывая нас на каком-то молекулярном, магическом уровне.
Но я не остановился.
Даже когда первая волна схлынула, а Алекс бессильно уронил голову на подушку, тяжело и прерывисто хватая ртом воздух, я не вышел. Мое тело, напитанное неутолимым голодом бессмертия, требовало большего. Бездна внутри меня не насытилась — она лишь приоткрыла пасть.
Я перехватил его, перевернув на живот. Алекс слабо вскрикнул от неожиданности, уткнувшись лицом в смятое одеяло. Я прижал его поясницу к кровати, заставляя приподнять бедра, и вошел снова — резко, властно, без передышки.
– Д-джинву... постой... я же... – простонал он в подушку, но его тело предательски отозвалось мгновенным жаром, принимая меня обратно.
– Нет, – шептал я, покрывая укусами и поцелуями его бледную спину, считая каждый позвонок губами. – Этой ночью ты не уснешь. Я заберу каждую каплю твоего тепла. Я должен знать, что ты полон мной.
И это повторилось.
Раз за разом.
Я потерял счет времени. Я не знал, сколько часов прошло за пределами нашего кокона из теней. Я брал его на краю кровати, заставляя упираться руками в пол; брал, прижимая к зеркальной стене шкафа, пока его тело не покрылось испариной, а зеркало не запотело от нашего дыхания; укладывал обратно на простыни, снова запрокидывая его ноги себе на плечи, чтобы видеть его расфокусированный, пьяный от удовольствия взгляд.
Алекс то стонал, то хрипел, то молил о пощаде, то сам яростно требовал продолжать, впиваясь пальцами в мои предплечья, оставляя кровавые полосы, которые тут же затягивались благодаря моей регенерации. Его фарфоровая кожа покрылась темными засосами — моими метками, неопровержимым доказательством того, кому он принадлежит.
Я кончал в него снова и снова. Столько раз, что сбился со счета. Живот Алекса ощутимо отяжелел от моего семени, оно вытекало по его бедрам, пачкая простыни, но при каждом новом толчке я вбивал его обратно, смешивая наши маны, связывая наши души в неразрывный узел, который не смогла бы разрубить даже сама смерть.
Только когда предрассветный час окрасил тонкую щель между теневыми пологами в бледно-серый цвет, безумный вихрь начал стихать.
Я обессиленно опустился на матрас, увлекая Алекса за собой.
Он лежал на моем плече, полностью опустошенный, мокрый от пота, мелко вздрагивающий от остаточных судорог. Его дыхание было хриплым и редким, светлые волосы спутались, губы распухли и кровоточили от моих поцелуев. Он едва мог пошевелить пальцем, но его рука все равно нашла мою ладонь, слабо переплетая свои пальцы с моими.
Его платиновое кольцо коснулось моего. Металл о металл. Тихий, едва слышный щелчок.
Я медленно развеял теневой барьер. Воздух в комнате мгновенно посвежел, пропуская утреннюю прохладу, но тишина осталась прежней — мирной, домашней, безопасной. За стеной послышался сонный шорох: кто-то из мальчиков встал попить воды и снова вернулся в кровать.
Семья спала. Мир не рухнул.
Алекс с трудом приоткрыл один глаз, мутный от изнеможения, и посмотрел на меня снизу вверх. На его губах, вопреки всему, появилась слабая, надломленная, но бесконечно любящая усмешка:
– Ты... ненормальный... – прошептал он пересохшим, сорванным голосом. – У меня... все тело горит. Я завтра встать не смогу... чертов эгоистичный монарх.
Я не сдержался. Горячая, скупая слеза сорвалась с моих ресниц и упала ему на лоб, смешиваясь с каплями пота.
Алекс мгновенно замолчал. Его насмешливый взгляд сменился растерянностью и глубокой, острой болью. Он приподнял дрожащую руку и коснулся ладонью моей щеки, стирая влажный след большим пальцем.
– Джинву... – позвал он уже совсем тихо, без тени иронии. – Что с тобой? Почему ты плачешь?
Я прижал его к себе крепче, зарываясь лицом в его растрепанные волосы, вдыхая его морозный, грозовой запах, который теперь был густо смешан с запахом нашей близости и моей тьмы.
– Мне приснился сон, – глухо отозвался я, целуя его в висок. – Страшный сон. Будто я ослеп от собственной гордыни. Будто я предал тебя, позволил чужому человеку встать между нами... и потерял всё. Потерял тебя. Детей. Себя самого. Будто я остался один на пустом троне на целую сотню лет.
Алекс слушал меня, не перебивая. Его пальцы мягко гладили мой затылок, успокаивая, убаюкивая первородную тьму, бушевавшую в моей груди.
– Глупый, – прошептал он спустя долгую паузу, прижимаясь щекой к моей ключице. – Какой же ты глупый бог, Джинву. Разве я позволил бы тебе потерять меня? Я бы выбил из тебя эту дурь первой же молнией.
Он тяжело вздохнул, закрывая глаза, и его тело окончательно обмякло в моих объятиях, сдаваясь накатившему сну.
– Это был просто сон, милый. Я здесь. Двадцать пять лет с тобой... и никуда я от тебя не уйду. Спи.
Его дыхание выровнялось. Алекс уснул прямо на моей груди, надежно укрытый моим телом и моими тенями.
Я лежал в сером предрассветном сумраке, глядя на спящего мужа. Мои пальцы бережно поглаживали его безымянный палец, ощупывая холодный металл платины.
Это не было сном. Это был ад, из которого я чудом сбежал.
Но теперь это не имело значения.
Я наклонился и едва слышно коснулся губами его уха:
– Спи, любовь моя. Я держу тебя. И больше никогда не отпущу.