Сердце требует любви
Эхо на кончиках пальцев
Захлопнув за собой дверь, Зонтик прислонился к ней спиной и медленно сполз на пол. Сердце колотилось в груди так сильно, будто пыталось пробить ребра и вырваться на свободу. Воздуха не хватало. Он зажмурился, пытаясь унять дрожь во всем теле, но перед глазами снова и снова всплывал один и тот же образ: темные, почти черные в гневном полумраке прихожей глаза Пика и его рука, сжимающая голубой шарф.
Его шарф.
Зонтик судорожно дернул головой, словно пытаясь стряхнуть с себя это наваждение. Его пальцы сами потянулись к шее, нащупали мягкую шерсть и с каким-то ожесточением, которого он сам от себя не ожидал, сорвали шарф с себя. Он швырнул его в другой конец комнаты, словно это была не любимая вещь, а ядовитая змея. Шарф, описав в воздухе вялую дугу, приземлился на стол, частично накрыв стопку его акварельных рисунков.
Прикосновение. Оно все еще горело на ткани, на его коже, в его памяти. Холодное, властное, собственническое. Всего на пару секунд, но этого хватило, чтобы заморозить все то хрупкое тепло, которое он нес в себе от Хейзел.
Внутри него поднялась волна. Странная, мутная, незнакомая. Это не был привычный страх, который он испытывал рядом с Пиком. Не была это и затаенная, болезненная влюбленность, заставлявшая его сердце трепетать от любого мимолетного взгляда. Нет. Это было… что-то другое. Едкое, горькое, похожее на… презрение.
Да, именно оно. Презрение. К Пику. И к себе прошлому.
Как он мог? Как он смел?! После всего, что произошло. Его не было целую ночь. Целую долгую, страшную, холодную ночь. Феликс чуть не сошел с ума от беспокойства. Куромаку строил свои бесконечные графики и расчеты. Даже Вару, этот невыносимый шутник, и тот пошел его искать, проклиная все на свете. А Пик? Что делал Пик? Сидел в своей башне из черного камня и ледяного безразличия, бросив остальным свое царственное «мне плевать». Он даже не попытался. Ни на секунду. Он просто отмахнулся от него, как от назойливой мухи.
А теперь, когда Зонтик вернулся, живой и невредимый, не благодаря, а вопреки всему, этот… этот король смеет прикасаться к нему? Смеет смотреть на него так, будто имеет на это какое-то право? Смеет цедить сквозь зубы свой приказ: «Больше. Так. Не делай»?
Что «так» не делать? Не теряться? Не быть слабым? Или не находить тепло и заботу там, где Пик никогда бы не стал ее искать?
Зонтик вскочил на ноги и начал мерить шагами свою маленькую комнату. Ярость, такая не свойственная ему, кипела в крови, смешиваясь с обидой и растерянностью. Он вспомнил теплые объятия Хейзел, ее мягкий голос, ее искреннюю заботу. Она, совершенно незнакомый человек, сделала для него за один вечер больше, чем Пик за все время их знакомства. Она не осуждала, не требовала, не смотрела свысока. Она просто была рядом. Она укрыла его пледом, накормила завтраком и подарила свое тепло, ничего не прося взамен.
А Пик… Пик только брал. Он брал его робкие улыбки, его попытки подружиться, его безответную любовь, и перемалывал все это в ледяную пыль своего презрения. И вот теперь, когда Зонтик наконец-то почувствовал себя не просто «валет треф», не «тряпкой» и не «плаксой», а человеком, достойным тепла, Пик решил заявить о своих правах? Каких правах?!
Это было так нагло. Так… по-пиковски.
Зонтик остановился посреди комнаты. Дыхание немного выровнялось. Ему нужно было услышать ее голос. Прямо сейчас. Ему нужно было убедиться, что вчерашний вечер не был сном, что эта тихая гавань действительно существует.
Он бросился к своей тумбочке, где лежал старенький телефон. Вчера, перед уходом, Хейзел, предвидя его смущение, сама взяла его телефон и вбила свой номер. «На всякий случай, – сказала она с улыбкой. – Вдруг ты снова решишь потеряться».
Его пальцы дрожали, когда он нашел в контактах новое имя – «Хейзел». Он нажал на кнопку вызова и прижал телефон к уху, затаив дыхание. Гудки казались вечностью.
– Алло? – раздался в трубке ее спокойный, знакомый голос, и Зонтик почувствовал, как напряжение, сковавшее его, начало медленно отступать.
– Алло… Хейзел? Это Зонтик, – пролепетал он, чувствуя себя глупо. – Прости, если отвлекаю…
– Зонтик! – в ее голосе послышалась искренняя радость. – Нет, что ты, совсем не отвлекаешь! Я так рада тебя слышать! Ты добрался? Все в порядке? Тебя не ругали?
Ее простые, заботливые вопросы прозвучали как бальзам на душу.
– Добрался… – он сел на край кровати, подальше от брошенного шарфа. – Все… сложно.
– Что случилось? – ее тон тут же стал серьезнее.
И Зонтик, сам от себя не ожидая, начал рассказывать. Он рассказал все. Про то, как его встретили, про слезы Феликса, про допрос Куромаку и язвительность Вару. А потом, запинаясь и подбирая слова, он рассказал про Пика. Про его молчаливое появление, про взгляд, от которого кровь стынет в жилах, и про это унизительное, властное прикосновение к шарфу.
– Он даже не искал меня, Хейзел, – шептал он в трубку, и в его голосе снова зазвучали слезы, но на этот раз это были слезы не слабости, а гневной обиды. – Он сказал всем, что ему плевать. А теперь ведет себя так, будто… будто я его вещь. Я не понимаю… Что ему от меня нужно?
На том конце провода на несколько секунд воцарилась тишина. Зонтик испугался, что сказал что-то не то, что она посчитает его нытиком, жалующимся на свои глупые проблемы.
– Бедный ты мой, – наконец тихо сказала Хейзел, и в ее голосе было столько сочувствия, что у Зонтика перехватило дыхание. – Это ужасно. Это очень несправедливо и жестоко с его стороны.
Она не стала говорить «может, он просто волновался», «может, он не умеет иначе», «постарайся его понять». Она не стала оправдывать Пика. Она встала на его, Зонтика, сторону.
– Никто не имеет права так с тобой поступать, – твердо продолжила она. – Никто не имеет права заставлять тебя чувствовать себя виноватым за то, что ты есть. И уж тем более никто не имеет права прикасаться к тебе без твоего разрешения, даже если это просто шарф. Это твое личное пространство.
Зонтик слушал, и ему казалось, что Хейзел говорит какие-то простые, очевидные вещи, но почему-то он сам никогда не думал об этом в таком ключе. Личное пространство? Право на свои чувства? Для него это всегда было чем-то из области фантастики.
– Я… я не знаю, что делать, – честно признался он. – Я так разозлился. Я никогда так не злился на него. А теперь мне… страшно. Страшно, что он снова сделает что-то такое.
– Не бойся, – ее голос был мягким, но уверенным. – Ты не один. Послушай меня, Зонтик. Что бы ни случилось, как бы они себя ни вели, ты должен помнить, что у тебя есть место, куда ты всегда можешь прийти. Моя дверь для тебя всегда открыта. Слышишь? Всегда. Если тебе станет невыносимо, если тебе просто нужно будет выдохнуть – просто приходи. Без звонка, без предупреждения. Просто приходи.
Слезы все-таки навернулись на глаза, но это были совсем другие слезы. Слезы благодарности. Он, всю жизнь чувствовавший себя одиноким и потерянным в собственном доме, вдруг обрел настоящий дом в квартире едва знакомой девушки.
– Спасибо, – прошептал он, и это простое слово сейчас вмещало в себя целую вселенную. – Спасибо, Хейзел.
– Не за что, – тепло ответила она. – Просто будь осторожен, хорошо? И береги себя.
– Я постараюсь.
Они поговорили еще немного, о каких-то пустяках, о погоде, о ее коте. Этот простой, незамысловатый разговор окончательно вернул Зонтика в состояние равновесия. Когда он положил трубку, мир уже не казался таким враждебным. Да, Пик все еще был в этом доме. Да, проблемы никуда не делись. Но теперь у Зонтика был якорь. Тихая гавань, куда он мог мысленно вернуться в любой шторм.
Он встал, подошел к столу и поднял свой шарф. Ткань больше не казалась ядовитой. Она была просто тканью. Он аккуратно сложил шарф и убрал его в ящик комода. Не потому, что боялся, а потому, что ему захотелось. Сегодня он наденет другой. Или не наденет вовсе. Потому что он так решил.
***
Тем временем в своей комнате, похожей на склеп, Пик был очень далек от спокойствия.
Захлопнув дверь с такой силой, что со стены едва не упал одинокий постер с изображением какой-то малоизвестной метал-группы, он замер посреди комнаты, тяжело дыша. Все его тело было натянуто, как струна. Ярость, облегчение, паника и что-то еще, темное и пьянящее, смешалось в один гремучий коктейль, который грозил взорвать его изнутри.
Он нашелся. Живой. Целый. С этими дурацкими румяными щеками и растрепанными голубыми волосами. Облегчение было почти физически болезненным, оно ударило под дых, заставив на мгновение согнуться. Он не спал всю ночь, раздираемый самыми жуткими картинами, которые только могло нарисовать его больное воображение. И вот он здесь, в паре метров от него, за тонкой стеной.
Пик медленно поднял правую руку и посмотрел на нее так, словно видел впервые. Пальцы мелко дрожали. Именно этой рукой… он коснулся.
Воспоминание было ярким, как вспышка молнии. Мягкая, чуть влажная от снега шерсть шарфа. Под ней – тонкая, трепетная шея. Он почувствовал, как под его пальцами бьется жилка. Он почувствовал тепло его тела. Он уловил едва заметный, почти детский запах – что-то среднее между дождем и дешевым шампунем с ромашкой. И это было… это было невыносимо.
Пик сжал руку в кулак, потом снова разжал. Он снова и снова прокручивал в голове этот момент. Он хотел оттолкнуть, накричать, вытрясти из него всю душу, заставить его поклясться, что такого больше никогда не повторится. Но вместо этого его пальцы сами по себе смягчились, коснулись ткани почти нежно.
Мягкий… Он был таким мягким. Не только шарф. Весь он. Хрупкий, податливый, ранимый. Пик представил, как этот шарф разматывается, как открывается вид на бледную кожу, на ключицы…
Он резко встряхнул головой, пытаясь прогнать непрошеные образы. Что за мерзость лезет в голову?
Но было поздно. Плотина, которую он так долго и тщательно выстраивал, дала трещину. Все то, что он годами подавлял, прятал за маской грубости и холода, хлынуло наружу неконтролируемым потоком. Он был рад. Нет, не так. Он был в ярости от того, что Зонтик заставил его так волноваться. Но под этой яростью, на самом дне, таилось ликование. Дикое, первобытное, собственническое. Он коснулся его. Он почувствовал его. И это…
Это возбуждало.
Осознание этой простой, ужасной правды ударило по нему, как разряд тока. Он, восьмой клон, Пиковый Король, хладнокровный и непробиваемый, возбудился от прикосновения к шарфу этого плаксивого идиота. Это было отвратительно. Это было унизительно. И это было самой честной вещью, которую он чувствовал за последние несколько лет.
Его грубость по отношению к Зонтику всегда была защитой. Защитой от самого себя. Чем сильнее его тянуло к этому хрупкому созданию, тем толще он строил стену из колкостей и презрения. Он причинял Зонтику боль, потому что боялся, что если он этого не сделает, то утонет в этой нежности, растворится в ней, потеряет себя, свою корону, свою власть. Слабость. Зонтик был его главной, непростительной слабостью.
А теперь эта слабость смотрела на него новыми глазами. В них не было прежнего щенячьего обожания или страха. В них было что-то другое. Что-то холодное. И этот рассказ про «добрую женщину»… Пик не был идиотом. Он видел, как Зонтик покраснел. Он видел эту странную, отстраненную улыбку, с которой тот вернулся домой. Он не верил ни единому его слову. Кто-то был с ним этой ночью. Кто-то утешал его. Кто-то касался его.
Эта мысль вызвала новый приступ глухой, слепой ярости. Он разнесет в порошок любого, кто посмеет…
Пик с силой ударил кулаком по стене. Боль на мгновение отрезвила его. Он посмотрел на свои сбитые костяшки. Бесполезно. Все бесполезно.
Он выдохнул, стараясь прогнать пошлые мысли, прогнать образы, прогнать эту всепоглощающую ревность к неизвестной «женщине». Он чувствовал себя выжатым до последней капли. Бессонная ночь, нервное напряжение и этот финальный эмоциональный всплеск забрали все его силы.
Он, шатаясь, подошел к своей кровати, застеленной с военной аккуратностью, и сел на край. Голова гудела. Тело было свинцовым. Он не хотел думать. Не хотел чувствовать. Он просто хотел, чтобы все это прекратилось.
Он повалился на кровать прямо в одежде, не заботясь о том, чтобы снять ботинки или хотя бы укрыться. Он просто упал в темноту, зарылся лицом в холодную, жесткую подушку, и его сознание начало медленно уплывать.
Эхо прикосновения все еще пульсировало на кончиках его пальцев. Мягкий… Теплый… Мой…
С этой мыслью Пиковый Король наконец заснул. Тяжелым, липким сном без сновидений, похожим на маленькую смерть от истощения. Он спал, и ему было невдомек, что пока он тонул в своем извращенном облегчении, его «слабость» за стеной делала первый в своей жизни шаг к тому, чтобы стать силой. И эта сила была направлена против него.