← Назад к обзору

Сердце требует любви

Хищник и тень

Неделя превратилась в тягучий, липкий кошмар. Время, которое раньше текло незаметно, теперь дробилось на бесконечные, напряженные секунды, каждая из которых могла стать роковой. Дом, когда-то бывший для Зонтика единственным, пусть и неспокойным, убежищем, превратился в охотничьи угодья. А он был дичью.

Все началось с того самого утра. После возвращения, после этого странного, пугающего прикосновения к шарфу. Пик изменился. Нет, он не стал добрее или разговорчивее. Напротив, его молчание стало еще более тяжелым, а редкие слова – еще более резкими. Но изменилась сама природа его присутствия. Раньше его грубость была похожа на стену из колючей проволоки, о которую можно было больно уколоться, но которую можно было хотя бы видеть и обходить. Теперь же стена исчезла. Вместо нее появилось невидимое, но абсолютно реальное силовое поле, эпицентром которого был Пик, а единственной целью – Зонтик.

И взгляд. О, этот взгляд.

Раньше в глазах Пика плескалось раздражение, презрение, холодное безразличие. Это было больно, но знакомо. Теперь же все это ушло на второй план, уступив место чему-то новому. Хищному. Внимательному. Собственническому. Это был взгляд энтомолога, изучающего редкую бабочку, приколотую к бархату. Взгляд волка, не сводящего глаз с отбившегося от стада ягненка. Взгляд, который не просто смотрел, а оценивал, взвешивал, проникал под кожу, под одежду, прямо в душу. Взгляд, который буквально раздевал, оставляя Зонтика беззащитным, голым и дрожащим.

Самое страшное было то, что этого никто не замечал.

Для остальных Пик оставался Пиком. Мрачным, нелюдимым, вечно недовольным. Они не видели, как его глаза, скользнув по комнате, на долю секунды дольше задерживались на голубой макушке. Не замечали, как его тело инстинктивно напрягалось, когда Зонтик входил в комнату, и как он провожал его взглядом, когда тот выходил. Это была их личная, тихая война, о которой знал только он, Зонтик. И от этого становилось еще страшнее.

Утро четверга было особенно показательным. Завтрак. Самое ненавистное время суток. Общий стол, от которого некуда деться. Зонтик старался быть тенью. Он сел на самый край скамейки, как можно дальше от того места, где обычно сидел Пик, и уставился в свою тарелку с овсянкой. Он ел быстро, почти не жуя, желая лишь одного – поскорее скрыться в своей комнате.

– Эй, тряпка, ты чего кашу не солишь? Боишься, что растаешь? – голос Вару, как всегда, был полон яда.

Зонтик вздрогнул и поднял глаза. Солонка стояла в центре стола. Он потянулся к ней, но в тот же миг другая, более крупная рука перехватила ее. Пик. Он сидел напротив, молча помешивая свой кофе. Он не посмотрел на Зонтика. Он просто взял солонку и с тихим, отчетливым стуком поставил ее прямо перед тарелкой Зонтика. Так близко, что тот отшатнулся.

Для всех это был обычный жест. Куромаку что-то бубнил про оптимальное содержание натрия в утреннем рационе. Феликс увлеченно рассказывал Ромео о новом благотворительном марафоне. Никто ничего не заметил.

Но Зонтик заметил. Это не было помощью. Это было заявлением. «Я решаю, что будет стоять перед тобой. Я контролирую твое пространство». Он почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он не притронулся к солонке. Он просто отодвинул тарелку и пробормотал, что больше не голоден.

– Зонтик, ты какой-то бледный, – с беспокойством заметил Феликс. – Ты хорошо себя чувствуешь?

– Да… да, все в порядке, – выдавил Зонтик, поднимаясь из-за стола. – Просто не выспался.

Он почти бегом ретировался в свою комнату, чувствуя на спине прожигающий, тяжелый взгляд. Он захлопнул дверь, прислонился к ней и сполз на пол, обхватив колени руками. Сердце колотилось где-то в горле.

«Спокойно, – приказал он себе. – Спокойно. Он ничего тебе не сделал. Он просто поставил солонку».

Но это была ложь. Он сделал. Он снова вторгся в его пространство, снова напомнил, кто здесь охотник. Презрение, которое он почувствовал в то утро, когда вернулся от Хейзел, никуда не делось. Оно смешивалось со страхом, превращаясь в отвратительный, тошнотворный коктейль. Он презирал Пика за эту наглую, животную демонстрацию силы. И презирал себя за то, что все еще боится.

Он достал телефон. Одно касание – и на экране высветился контакт «Хейзел». Он не звонил ей со вчерашнего дня, боясь показаться навязчивым. Но сейчас ему жизненно необходимо было хотя бы увидеть ее имя. Это был его талисман. Его напоминание о том, что есть другой мир. Мир, где его не преследуют хищные взгляды. Мир, где его обнимают, чтобы согреть, а не чтобы заявить о своих правах.

Он вспомнил ее слова: «Моя дверь для тебя всегда открыта». Эта мысль была единственным, что удерживало его от паники.

Дни превратились в игру в прятки. Зонтик выучил расписание Пика лучше, чем Куромаку – таблицу Менделеева. Он знал, когда тот уходит в гараж, когда запирается у себя с оглушительной музыкой, когда спускается на кухню за водой. Жизнь Зонтика теперь подчинялась этим ритмам. Он выходил из комнаты, только будучи на сто процентов уверенным, что не столкнется с ним в коридоре. Он перестал рисовать в гостиной, у окна, где было лучшее освещение, потому что это было слишком открытое пространство. Он ел впопыхах или уносил еду к себе, ссылаясь на плохое самочувствие. Он стал тенью в собственном доме.

Однажды днем он сидел у себя, пытаясь закончить акварель. Лесной пейзаж, залитый мягким солнечным светом. Мир, полный покоя и гармонии. Полная противоположность его реальности. Он был так увлечен, что не сразу услышал, как стих шум из комнаты Вару. Он не услышал тихих шагов в коридоре. Он просто почувствовал.

Это было как внезапное падение атмосферного давления перед грозой. Воздух в комнате стал плотным, тяжелым. Волоски на руках встали дыбом. Зонтик замер, кисточка застыла в миллиметре от бумаги. Он медленно, с ужасом, который сковал все его мышцы, поднял голову.

В дверном проеме, прислонившись к косяку, стоял Пик.

Он не говорил ни слова. Он просто смотрел. Его руки были скрещены на груди, фиолетовая челка падала на глаза, но Зонтик все равно чувствовал этот взгляд. Внимательный, изучающий, без тени эмоций. Он смотрел на Зонтика, на его руки, на рисунок, потом снова на Зонтика. Прошла целая вечность, состоящая из оглушающих ударов сердца Зонтика.

«Уходи, – мысленно взмолился Зонтик. – Пожалуйста, просто уйди».

Он не мог пошевелиться, не мог вздохнуть. Он был мышью, застывшей под взглядом кобры.

И Пик, словно услышав его безмолвную мольбу, медленно оттолкнулся от косяка, развернулся и так же беззвучно ушел.

Зонтик смог выдохнуть только через несколько секунд. Дрожащей рукой он отложил кисточку. Краска с нее капнула на рисунок, расплываясь по солнечному лесу уродливым темным пятном. Как и присутствие Пика, она испортила все.

Это стало последней каплей.

Он больше не мог. Он задыхался в этом доме. Ему нужно было к ней. К Хейзел. Ему нужно было в свою тихую гавань. Ненадолго. Всего на час. Просто чтобы вспомнить, каково это – дышать полной грудью.

План созрел мгновенно. Отчаянный, рискованный, но единственно возможный. Он дождется вечера. Вечером клоны обычно расходились по своим делам. Феликс и Ромео, скорее всего, пойдут гулять. Куромаку запрется в кабинете со своими расчетами. Вару устроит очередную химическую атаку в своей комнате. А Пик… Пик, скорее всего, снова включит свою музыку или уйдет в гараж. Это будет его шанс.

Ожидание было пыткой. Он сидел в своей комнате, прислушиваясь к каждому звуку в доме. Вот хлопнула входная дверь – Феликс и Ромео ушли. Вот на кухне что-то звякнуло – Габриэль и Данте заваривают чай. Вот из комнаты Вару донесся приглушенный хохот. Зонтик ждал. Он ждал главного звука.

И он дождался. С верхнего этажа, из комнаты Пика, донеслись первые тяжелые аккорды какой-то невыносимо громкой, агрессивной музыки. Это был сигнал. Музыка означала, что Пик в своей берлоге и, скорее всего, не выйдет оттуда в ближайший час.

Сердце забилось быстрее. Пора.

Он на цыпочках подошел к двери и прислушался. В коридоре было тихо. Он как можно тише приоткрыл дверь и выглянул. Пусто. Музыка сверху давила на уши, но сейчас она была его союзником, заглушая возможный шум.

Он выскользнул из комнаты и на одном дыхании добежал до вешалки в прихожей. Руки дрожали так, что он едва мог попасть в рукава своей куртки. Шарф. Он на секунду замер. Его любимый голубой шарф все еще лежал в ящике. Он не надевал его всю неделю. Сейчас он схватил первый попавшийся – старый, серый, который ему когда-то связал Феликс. Намотал его на шею, не заботясь о том, ровно ли он лежит.

Ключи. Слава богу, после того случая Куромаку настоял, чтобы у каждого был свой комплект. Он сунул руку в карман куртки, и его пальцы нащупали холодный металл. Есть.

Теперь самое сложное – входная дверь. Замок был старым и громким. Он подошел к двери, затаив дыхание. Повернул ключ в замочной скважине. Щелчок показался ему оглушительным, как выстрел. Он замер, прислушиваясь. Музыка наверху не стихла. Никто не вышел в коридор.

Он потянул за ручку. Дверь со скрипом, который резанул по нервам, поддалась. Еще секунда. Он выскользнул на лестничную клетку и как можно тише прикрыл за собой дверь, не дав ей захлопнуться.

Свобода.

Он почти бегом сбежал по лестнице, чувствуя, как адреналин пульсирует в висках. Он вылетел из подъезда на улицу. Морозный вечерний воздух ударил в лицо, обжигая легкие. Вокруг было тихо, падал редкий снег, фонари отбрасывали на белое покрывало длинные желтые тени.

Он не пошел. Он побежал.

Он бежал, не разбирая дороги, перепрыгивая через сугробы, огибая редких прохожих. Он не оглядывался. Ему было страшно, что если он оглянется, то увидит за спиной темную фигуру. Что хищник все-таки заметил побег своей жертвы.

Ноги сами несли его по знакомому маршруту. Вот парк, где он потерялся. Вот та самая скамейка. Вот поворот на нужную улицу. В окнах домов горел теплый свет. Где-то там, в одном из этих окон, была она. Его спасение.

Он добежал до ее подъезда, задыхаясь не столько от бега, сколько от переполнявших его эмоций. Он остановился, согнувшись пополам и уперевшись руками в колени, пытаясь отдышаться. Сердце все еще колотилось как бешеное. Он поднял голову и посмотрел на ее окна на третьем этаже. В одном из них горел свет.

Она дома.

Он почти взлетел по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Вот ее дверь. Та самая, обитая коричневым дерматином. Он на секунду замер, переводя дух и пытаясь унять дрожь в руках. А потом нажал на кнопку звонка.

За дверью послышались шаги. Щелкнул замок. Дверь открылась.

На пороге стояла Хейзел. В той же забавной пижаме с лисичками, с растрепанными волосами, собранными в небрежный пучок. В ее руках была книга. Она удивленно моргнула, увидев его на пороге – запыхавшегося, с безумными глазами, в криво надетом шарфе.

– Зонтик? – ее удивление мгновенно сменилось беспокойством. – Что случилось? Ты весь дрожишь! Заходи скорее!

Она отступила в сторону, пропуская его внутрь. Он шагнул через порог, и как только дверь за ним закрылась, отсекая холодный воздух подъезда и весь тот кошмар, что он оставил позади, его силы кончились. Ноги подкосились. Он бы упал, если бы Хейзел не подхватила его.

– Эй, эй, тише, – она крепко обняла его, прижимая к себе. – Что стряслось? На тебе лица нет.

Он уткнулся лицом в ее плечо, вдыхая знакомый, успокаивающий запах ванили, и его прорвало. Он не зарыдал, не закричал. Из его груди вырвался один-единственный сухой, надрывный всхлип. Всхлип человека, который слишком долго держал все в себе.

– Он… он меня достал, – прошептал Зонтик, его голос срывался. – Я больше не могу.

Хейзел ничего не ответила. Она просто крепче обняла его, гладя по спине. Ее прикосновения были мягкими, уверенными, заземляющими. Они не требовали, не властвовали. Они лечили.

Она осторожно довела его до гостиной и усадила на диван. На тот самый диван, где они пили какао.

– Сиди здесь. Я сейчас принесу тебе чаю, – сказала она и скрылась на кухне.

Зонтик остался один. Он обвел взглядом уютную, залитую теплым светом комнату. Мольберт у окна, на котором стоял новый, почти законченный натюрморт с яблоками. Пушистый плед, небрежно брошенный на кресло. Стопка книг на журнальном столике. Здесь все дышало покоем. Здесь не было хищных взглядов. Здесь не нужно было быть тенью.

Он медленно выдохнул. Дрожь понемногу утихала. Он расстегнул куртку, стянул с шеи серый шарф и бросил его рядом. Он дома. Как бы странно это ни звучало, но именно здесь, в чужой квартире, он чувствовал себя дома.

Хейзел вернулась с двумя кружками. Она протянула одну ему. От нее шел ароматный пар – ромашка и мята.

– Вот, выпей. Это успокаивает, – она села рядом, так близко, что их колени соприкасались. – А теперь рассказывай. Только не торопись. Рассказывай все.

И Зонтик начал рассказывать. Про неделю ужаса, про взгляды, от которых стыла кровь, про молчаливое преследование, про солонку, про то, как Пик стоял в дверях его комнаты. Он говорил сбивчиво, путано, но Хейзел не перебивала. Она просто слушала, и в ее карих глазах отражались сочувствие и тихий гнев.

Когда он закончил, то почувствовал себя опустошенным, но в то же время – невероятно легким. Словно он выплеснул из себя весь тот яд, что копился в нем целую неделю.

– Это невыносимо, – тихо сказала Хейзел, когда он замолчал. Она взяла его руку в свои. Ее ладони были теплыми. – Зонтик, то, что он делает, – это психологическое насилие. Он загоняет тебя в угол, лишает личного пространства, заставляет жить в постоянном страхе. Ты не должен этого терпеть.

– Но что я могу сделать? – его голос снова задрожал. – Это же Пик. Он… он король. А я…

– А ты – человек, – твердо перебила она. – И ты имеешь право на безопасность и спокойствие. Послушай, я не знаю всех ваших… правил и иерархии. Но я знаю одно: так жить нельзя. Ты не можешь возвращаться туда. По крайней мере, не сегодня.

Зонтик поднял на нее испуганные глаза.

– Но я не могу… Я не могу снова остаться у тебя. Я буду тебе мешать…

– Глупости, – она легонько сжала его руку. – Ты мне ни капли не мешаешь. Я же сказала, моя дверь всегда открыта. Оставайся. Сколько нужно. День, два, неделю. Пока ты не почувствуешь, что готов вернуться. Или пока мы не придумаем, что делать дальше.

– Мы? – переспросил он шепотом.

– Мы, – уверенно кивнула она. – Ты больше не один в этом.

Зонтик смотрел на нее, на ее серьезное, красивое лицо, на решимость в ее глазах, и чувствовал, как внутри него зарождается что-то новое. Не просто благодарность. Не просто влюбленность. Уважение. И надежда. Надежда на то, что он действительно сможет что-то изменить. Что ему больше не придется быть тенью.

Он медленно кивнул.

– Хорошо, – сказал он, и впервые за долгое время его голос прозвучал твердо. – Я останусь.

В этот самый момент в доме клонов раздался грохот. Это Пиковый Король, не дождавшись, когда закончится очередной трек, снес ногой стул в своей комнате. Музыка резко оборвалась. В наступившей тишине его шаги, тяжелые и яростные, прогрохотали по лестнице. Он рывком распахнул дверь комнаты Зонтика.

Пусто.

Он облетел весь дом за тридцать секунд. Кухня, гостиная, ванная. Его нигде не было.

– Где он? – прорычал Пик, врываясь в комнату Куромаку.

Тот оторвался от своих чертежей и недоуменно посмотрел на него.

– Кто «он»? Пиковый Король, я просил не врываться, когда я…

– Зонтик! Где он?!

– Понятия не имею, – Куромаку пожал плечами. – Вероятно, у себя.

– Его там нет!

В коридор выглянул Вару.

– О, наш грозный папочка проснулся? Чего орешь? Твоя ручная тряпка опять сбежала?

Пик метнул в него такой взгляд, что Вару инстинктивно отступил на шаг. В его глазах больше не было хищного спокойствия. В них полыхал ад.

Он бросился к входной двери. Куртка Зонтика… ее не было. Его ботинок тоже.

Он ушел.

Снова.

Но на этот раз Пик знал – он ушел не случайно. Он сбежал. Сбежал от него.

Пик с силой ударил кулаком в стену рядом с дверью. Штукатурка посыпалась на пол.

– Я его найду, – процедил он сквозь зубы, и в его голосе не было ничего, кроме слепой, всепоглощающей ярости. – Я найду его. И ту… женщину, у которой он прячется. И я разнесу все это к чертовой матери.

Он распахнул дверь и вылетел на улицу, в холодную зимнюю ночь. Охота началась. Только на этот раз хищник знал, что его добыча не просто прячется. Она нашла себе нового защитника. И это делало охоту еще более ожесточенной.