Сестра Исполнителя
Головоломка для мертвеца
Три листа павловнии.
Герб древнего рода Цусима, выжженный на крышке из темного мореного дуба, ударил по глазам сильнее, чем яркий свет операционных ламп. Этот узор Асами видела тысячи раз: на фамильных шелковых ширмах, на рукоятях ритуальных мечей в оружейной зале, на золотых запонках отца и на надгробном камне матери.
Символ благородства, за которым веками пряталась обыкновенная, гнилая человеческая жестокость.
Коробочка лежала на забинтованной ладони Дазая неподвижно, словно кусок могильного камня.
– Откуда... она у тебя? – голос Асами сорвался на хрип.
Она попыталась подняться, но разорванное бедро отозвалось острой, парализующей судорогой. Швы, наложенные хирургом мафии, не выдержали столкновения с Акутагавой: темно-бордовое пятно на серой ткани брюк расползалось с пугающей скоростью, теплой липкой жижей стекая к колену. Из носа все еще сочилась кровь, пачкая воротник жилета.
– Утренней почтой, – Дазай небрежно подбросил коробочку в воздух и поймал ее той же рукой. Дерево сухо стукнуло о бинты. – Курьер был весьма вежлив. Седой старик в традиционном хакама, с безупречной выправкой и взглядом цепного пса, готового перегрызть себе вены по первому приказу хозяина. Он оставил это на внешнем КПП порта с пометкой: «Для старшего сына младшей ветви и заблудшей дочери дома».
Он опустился на корточки прямо перед сидевшей на полу девушкой, протягивая коробочку ближе.
– Настоящая каракури-бако. Традиционная шкатулка-головоломка мастеров провинции Хаконэ. Двенадцать скрытых замков, три ложных паза и крошечная капсула с аконитом внутри для тех, кто попытается вскрыть замок ломом. Дедушка обожал такие безделушки. Ты ведь помнишь принцип, Аса-чан?
Асами не ответила. Ее взгляд был прикован к полированному дереву.
Она помнила.
Ей было десять, когда дед запер ее в чайном домике посреди бамбуковой рощи и положил перед ней похожую деревянную шкатулку. «Семья Цусима правит не силой мышц, Асами, – шелестел сухой, старческий голос над ее ухом. – Мы правим терпением и умением находить слабые звенья в чужих конструкциях. Если ты не откроешь замок до захода солнца, слуги высекут тебя бамбуковыми палками».
Тогда она открыла шкатулку за сорок минут до темноты, содрав ногти в кровь.
Девушка медленно протянула правую руку — ту самую, свободную от перчатки, с исцарапанными костяшками и следами свежей гари от кинетического импульса. Пальцы мелко дрожали от пережитой перегрузки третьего слота «Шкатулки Пандоры», но стоило подушечкам коснуться прохладного дуба, как дрожь исчезла.
Мышечная память включилась мгновенно, отодвигая на задний план и пульсирующую боль в висках, и разорванную плоть на бедре.
Щелк. Первый сдвиг верхней планки влево.
Пальцы нащупали микроскопический выступ на торце. Нажим. Скрытая пружина отошла с едва слышным стоном старого металла.
Второй шаг. Поворот правого ребра вниз на два миллиметра.
– Совет старейшин в Киото не спал эти два года, – негромко, почти вкрадчиво заговорил Дазай, внимательно наблюдая за ее пальцами. – Они ждали. Они надеялись, что ты сдохнешь сама где-нибудь под забором. Девчонка-отцеубийца, опозорившая чистоту крови... Но потом в Иокогаме грянул конфликт «Голова Дракона». Город захлебнулся наемниками со всей страны, и среди этой грязи старые крысы почуяли след твоей способности.
Щелк. Третий шаг. Четвертый.
Асами не слушала его голос — вернее, слышала, но держала на периферии сознания. Внимание сузилось до щелчков внутренних фиксаторов. Дерево под ее пальцами словно оживало. Ложный паз... обойти его, сдвинуть нижнюю панель на четверть оборота против часовой стрелки. Капсула с ядом нейтрализована: тонкая медная пластинка перекрыла канал иглы.
Девятый шаг. Десятый.
– А вчера вечером, – продолжал кузен, – Мори-сан официально подтвердил регистрацию нового оперативника. Старейшины поняли, что потеряли контроль. Портовая Мафия не выдает своих людей по первому требованию провинциальных аристократов. И тогда они решили действовать по старинке.
Щелк. Двенадцатое движение.
Тонкая дубовая крышка мягко подалась вверх, открывая внутреннее отделение, обитое выцветшим багровым бархатом.
Внутри лежали два предмета.
Первый — сложенный вчетверо лист плотной рисовой бумаги васи с черной тушевой печатью Совета.
Второй заставил сердце Асами пропустить глухой, болезненный удар. Воздух застрял в трахее, словно в горло плеснули жидкого свинца.
Серебряная шпилька-канзаси. Тонкая, изящная работа: ветка цветущей сливы из черненого серебра с крошечными лепестками из бледно-розового коралла. На одном из лепестков виднелся скол — старый, памятный скол, оставшийся с того дня, когда Асами в возрасте семи лет случайно уронила шпильку на каменные ступени сада.
Мать никогда не снимала это украшение. Она носила его до самого дня своей смерти, пока холодные пальцы лекаря не вытащили серебро из ее ослабевших волос.
– Они разрыли ее склеп, – сипло, почти беззвучно выговорила Асами.
Ее пурпурно-красные глаза расширились. В них больше не было усталости от мигрени, не было осторожности зверя. В них вспыхнуло такое белое, леденящее душу бешенство, от которого даже воздух на тренировочном полигоне показался разреженным.
Шрам на правой щеке девушки натянулся, став мертвенно-белым. Левая рука в черной перчатке сжалась в кулак так яростно, что затрещали кожаные швы.
– Они осквернили могилу матери, – повторила она, и каждый звук этого предложения звенел обнаженным лезвием.
– Разумеется, – Дазай протянул руку, двумя пальцами подцепил лист бумаги и развернул его. Его карий глаз скользнул по вертикальным строкам иероглифов. – Психологическое давление. Типичная тактика нашего любезного дедушки и его ручных псов. «Цусима Асами приговаривается к очищению кровью за грех отцеубийства и осквернение чести рода. Наказание должно быть приведено в исполнение до исхода текущей луны».
Он хмыкнул и небрежно скомкал приговор, зажимая бумажный шарик между пальцами.
– Сюда идет карательный отряд, Аса-чан. «Тени Павловнии». Личная гвардия старейшин, сформированная из эсперов, которых род держал на коротком поводке со времен войны. Пять человек. Профессиональные мясники, натасканные на ликвидацию одаренных. Они въехали в город сегодня на рассвете под видом торговой делегации из региона Кансай.
Асами медленно протянула дрожащие пальцы к серебряной шпильке. Коралловые лепестки были холодными. Чужими. Оскверненными прикосновениями могильщиков.
– Мори-сан знает? – процедила она, не поднимая головы.
– Мори-сан знает всё, что происходит в пределах префектуры Канагава, – Дазай поднялся на ноги, отряхивая колени. – И его позиция предельно прагматична. Портовая Мафия только что закончила конфликт «Голова Дракона». Наши склады пусты, люди истощены, полиция и Особый отдел стоят на ушах. Босс не собирается развязывать полномасштабную войну со старыми кланами Киото ради шестнадцатилетней беглянки, которая даже трехминутный бой с Акутагавой не может закончить без медицинской помощи.
Асами сжала серебряную сливу в кулаке. Острый край сломанного лепестка впился в кожу ладони, но физическая боль была каплей в море по сравнению с той черной смолой, что заливала ее легкие.
– Значит, он отдаст меня им? – она вскинула подбородок, глядя кузену прямо в глаза. – Выбросит обратно за порог, как паршивую собаку?
Дазай склонил голову набок. На его губах снова появилась эта невыносимая, жуткая улыбка — маска шута над бездной.
– Зачем выбрасывать ценный инструмент? – протянул он. – Мори-сан предложил компромисс. Очень в его духе. Официально организация не имеет к этому делу никакого отношения. Мафия соблюдает нейтралитет. Но если эти пять чистильщиков случайно исчезнут в темных переулках Иокогамы... если их тела растворятся в соляной кислоте или пойдут на корм крабам в доках... никто в совете директоров плакать не станет.
Он наклонился ближе, и его голос упал до заговорщицкого шепота:
– Босс дает тебе двадцать четыре часа, мелкая. И город в качестве полигона. Ты должна уничтожить отряд ликвидаторов сама. До единого человека. Без помощи штурмовых групп, без поддержки Черных ящериц. Если справишься — клан Цусима получит ясный сигнал, что соваться в Иокогаму смертельно опасно, а ты докажешь свое право носить статус специального оперативника.
– А если нет? – бросила она сквозь зубы.
– Если нет — твой труп упакуют в деревянный ящик и отправят в Киото скорым поездом, – легко ответил парень. – А Мафия выразит старейшинам глубочайшие соболезнования по поводу семейной трагедии. Бизнес есть бизнес, дорогая кузина. Здесь никто не решает чужих проблем бесплатно.
Асами закрыла глаза.
Мир вокруг нее сузился до стука собственного сердца. Раз... два... три...
Внутри закипала та самая ярость, которую она училась подавлять два года. Гордость. Слепая, бешеная гордость загнанного зверя. Они посмели тронуть память матери. Они прислали своих шакалов на ее территорию, рассчитывая, что она испугается герба на дубовой крышке.
– Мне нужен оружейный склад, – хрипло произнесла она, открывая глаза. Пурпурно-красный огонь в ее зрачках горел ровно и беспощадно. – И хирург. Прямо сейчас.
– Вот это правильный настрой! – Дазай хлопнул в ладони с детским восторгом. – Никаких соплей, только чистое насилие! Пойдем, Аса-чан. Доктор как раз закончил пить чай и с радостью пришьет твое мясо обратно к кости. Обещаю, он даже использует местный наркоз... если, конечно, ты вежливо попросишь!
***
Боль в операционном блоке подземного лазарета была ослепительной.
Местный анестетик, на котором Дазай всё же настоял ради экономии времени, лишь слегка притупил остроту ощущений, превратив каждый стежок хирургической иглы в раскаленный железный штырь, вкручивающийся в четырехглавую мышцу бедра.
Асами сидела на краю операционного стола, намертво вцепившись пальцами правой руки в хромированный край столешницы. Металл под ее пальцами жалобно поскрипывал. На лбу выступили крупные капли пота, стекая по вискам и размывая засохшую кровь под носом.
Она не издала ни звука. Лишь дыхание вырывалось сквозь плотно сжатые челюсти хриплым, свистящим темпом: вдох на четыре, задержка, выдох на шесть.
– Упрямая девка, – проворчал пожилой полевой врач мафии с глубокими шрамами на костлявом лице, затягивая последний узел на толстой капроновой нити. – Ткани разорваны повторно. Если ты побежишь на этой ноге в ближайшие сорок восемь часов, связки превратятся в кашу. Придется ставить металлический штифт, а хромота останется до конца твоих недолгих дней.
– Залейте шов медицинским клеем и наложите давящий лубок, – холодно бросила Асами, вытирая пот со лба рукавом испачканного жилета. – И дайте мне три ампулы нейростимулятора.
Врач замер со скальпелем в руке, подняв на нее тяжелый, усталый взгляд:
– Нейростимуляторы военного образца запрещены к выдаче оперативникам без подписи исполнительного комитета. Они разгоняют проводимость нервных волокон, но выжигают кору головного мозга при использовании эсперских способностей. У тебя и так сосуды в глазах полопались от перегрузки. Еще один такой приступ — и ты ослепнешь на правый глаз.
– Выполняйте, доктор, – раздался от двери ленивый голос.
Дазай стоял, прислонившись к дверному косяку, и чистил ногтем крошечное пятнышко крови на манжете своей рубашки.
– Распоряжение Мори-сана. Девочка получает всё, что запросит из медицинских запасов и арсенала четвертого уровня. Ответственность за возможный летальный исход я беру на себя. В конце концов, вскрывать череп родственницы на анатомическом столе — давняя традиция нашей семьи.
Врач тяжело вздохнул, сплюнул в металлическую урну и полез в запертый стеклянный шкаф.
Через десять минут Асами уже стояла на ногах.
Правое бедро было намертво зафиксировано тугой углепластиковой шиной, спрятанной под новыми черными армейскими брюками. Нога почти не сгибалась в колене, превратившись в жесткую опору, зато острая боль отступила, сменившись глухим, ноющим онемением от ударной дозы блокаторов.
В кармане жилета лежали три пластиковые ампулы с прозрачным раствором — цена за возможность использовать второй и третий слоты «Шкатулки» без немедленного падения в кому.
– Твои гости остановились в традиционной гостинице «Рёкан Минато» на границе старого района, – сообщил Дазай, когда они вышли в темный коридор подземного сектора. – Официально они ждут встречи с представителем мафии завтра в полдень. Думают, что держат ситуацию под контролем. Лидер группы — Цусима Гендо. Старший кузен твоего отца.
Асами скрипнула зубами.
Гендо. «Бешеный пес» клана. Человек, чья способность позволяла манипулировать плотностью жидкостей, превращая обычную воду в гидравлический резак, способный распилить рельс на дистанции в двадцать метров. Именно он девять лет назад руководил зачисткой поместья младшей ветви после побега Дазая.
– Я знаю, кто он, – отрезала девушка.
– Прекрасно. Значит, план составлять не нужно: просто пойди туда и перережь им глотки, пока они спят на своих татами, – хмыкнул Осаму. – Машина ждет на выезде. Водитель довезет тебя до границы района.
– Нет.
Дазай удивленно моргнул своим единственным глазом:
– «Нет»?
– Я не сяду в твою проклятую машину, – Асами упрямо вздернула подбородок, поправляя серебряную застежку новой перчатки на левой руке. – Я пойду пешком.
– Мелкая, до старого района почти шесть километров по дождю и грязи, – протянул он с нескрываемой издевкой. – С твоей недолеченной ногой ты доковыляешь туда аккурат к рассвету, когда они будут пить утренний чай и ждать тебя с развернутыми пулеметами. Неужели твоя детская морская болезнь сильнее страха перед ликвидаторами?
– Заткнись, Осаму.
Она развернулась и, четко печатая шаг загипсованной правой ногой, зашагала по пандусу, ведущему на поверхность.
– Как знаешь! – крикнул ей вслед Дазай. – Не забудь вернуть казенные ампулы, если тебя прикончат раньше, чем ты успеешь их вколоть! Они стоят целое состояние!
***
Иокогама встретила ее запахом мокрого угля, ржавчины и морской соли.
Сумерки опускались на город тяжелым, фиолетовым полотном. Дождь, прекратившийся днем, снова начал накрапывать — мелкий, липкий, похожий на водяную пыль. Он оседал на коротких каштаново-винных волосах Асами, стекал холодными каплями по вискам, остужая горящую после лазарета кожу.
Город зализывал раны после «Головы Дракона».
Улицы припортового сектора были пустынны. Витрины магазинов заколочены фанерой, на углах перекрестков чернели остовы сожженных автомобилей, а редкие прохожие шарахались к стенам при звуке любых шагов. Атмосфера вокруг была пропитана густым, застарелым ужасом — чувством, которое Асами знала слишком хорошо.
Она шла вперед, опираясь на жесткую шину на бедре.
Каждый шаг отзывался в позвоночнике тупым толчком, но ритмичное движение помогало думать. Пальцы правой руки в кармане куртки непрерывно двигались, перебирая серебряную шпильку матери.
Гендо не приехал один. С ним четверо.
Один — чистый силовик, скорее всего, с кинетическим или температурным даром. Двое — координаторы или сенсоры, умеющие выслеживать цели по остаточным следам способностей. И сам Гендо — палач высшего ранга. В лобовом столкновении у нее не было ни единого шанса. Даже если она откроет «Шкатулку» на полную мощность, ее тело просто не выдержит одновременного давления гидравлики и кинетики.
Значит, нужно было менять правила игры.
Разобрать сложный механизм на составные части, как она делала с пистолетами. Разделить их. Уничтожить поодиночке.
Но для этого ей нужно было место. Точка опоры, где хаос улиц подчинится ее собственному расчету.
Мысли девушки прервал резкий, пряный аромат, ворвавшийся в сырой морской воздух.
Запах жареного лука, чеснока, гвоздики, жгучего кайенского перца и тяжелого мясного бульона. Запах, настолько чужеродный для этой промерзшей, полуразрушенной промзоны, что Асами невольно остановилась.
Она подняла голову.
Узкий, грязный переулок уходил вглубь квартала между двумя трехэтажными кирпичными складами. В самом конце тупика, под покосившимся жестяным козырьком, горел тусклый желтый фонарь. Над низенькой дверью висела потрепанная вывеска с простыми иероглифами: «Закусочная у залива».
А чуть дальше, в соседнем подвальном проеме, виднелась еще одна неприметная латунная табличка: «Lupin».
Асами замерла.
*«Приходи ко мне. В бар «Люпин» в переулке у старого квартала. Или найди меня на складах. Я сварю тебе чертовски острое карри...»*
Слова Оды Сакуноске, сказанные вчера на продуваемой ветром террасе, всплыли в памяти так четко, будто прозвучали секунду назад.
Девушка скривила губы в горькой усмешке. Какое нелепое совпадение. Или ее подсознание само привело ее сюда, повинуясь дурацкой, иррациональной надежде найти хоть одну живую душу в этом склепе?
Она посмотрела на часы на запястье. Семь вечера. До полуночи, когда каратели начнут проверять секторы, оставалось пять часов.
Превозмогая ноющую боль в ноге, Асами толкнула деревянную дверь закусочной.
***
Внутри было тепло, тесно и шумно от шипения масла на чугунной плите.
Помещение состояло всего из одной длинной деревянной стойки на шесть посадочных мест и крошечной кухни за перегородкой. За стойкой, орудуя массивным деревянным половником над огромным чаном с дымящейся темно-коричневой массой, стоял невысокий лысеющий старик в засаленном белом фартуке.
А на самом дальнем табурете у стены, спиной к выходу, сидел человек в песочном плаще.
Каштаново-рыжеватые волосы взлохмачены, рядом на стойке лежит потрепанная записная книжка в кожаном переплете и наполовину пустой стакан с простой водой.
Колокольчик над дверью звякнул. Старик за плитой поднял голову:
– Добро пожаловать! У нас сегодня только фирменное карри, девочка. Выбирай степень остроты: адская, невыносимая или для самоубийц.
Человек в плаще медленно обернулся.
Серые глаза Оды Сакуноске встретились с ее пурпурно-красным взглядом. На его лице не отразилось ни тени удивления. Словно он ожидал увидеть шестнадцатилетнюю девчонку с перебинтованной ногой и следами крови на воротнике именно в этот дождливый вечер вторника.
– Ты долго шла, – спокойно произнес он, откладывая деревянный огрызок карандаша. – Я думал, Дазай выделит тебе транспорт.
– Меня тошнит от его транспорта, – бросила Асами, подходя к стойке и неловко усаживаясь на высокий деревянный табурет через одно место от него. Зафиксированная шиной нога торчала вперед, как сухое бревно. – И от его советов тоже.
Ода бросил короткий, оценивающий взгляд на ее бедро, затем на бледное, осунувшееся лицо с черными кругами под глазами.
– Швы разошлись?
– Пришлось немного подраться с его цепным щенком, – она отмахнулась здоровой рукой, пряча серебряную шпильку глубже в карман. – Тот парень с черной тряпкой... псих ненормальный.
– Акутагава, – кивнул Ода без осуждения. – Он слишком отчаянно ищет признания. Люди, которые не уверены в своем праве на существование, всегда бьют первыми и на поражение.
– Плевать мне на его признание, – огрызнулась Асами, чувствуя, как привычная вспыльчивость защитным панцирем закрывает усталость. – Хозяин! Тарелку карри. Средней остроты. Если я сдохну от язвы желудка прямо здесь, убирать будете сами.
– Средней не держим! – весело отозвался старик, шлепая на толстую фаянсовую тарелку гору рассыпчатого риса и заливая ее густым, почти черным соусом, над которым поднимался ядреный, перечный пар. – Только смертельный уровень, юная леди! Это укрепляет характер!
Тарелка со стуком опустилась перед ней.
Запах был настолько концентрированным, что у Асами мгновенно защипало в носу, а глаза заслезились. Она взяла металлическую ложку свободной правой рукой. Пальцы сжались на черенке.
Она не ела почти двое суток. В лазарете ей ввели глюкозу, но желудок пустовал со вчерашнего банкета.
Зачерпнув порцию риса с густым соусом, девушка решительно отправила ее в рот.
Первую секунду было вкусно: сладость тушеного лука, мягкость говядины, терпкие нотки кориандра.
А затем взорвалась бомба.
Казалось, в глотку плеснули чистого напалма. Огонь прокатился по языку, обжег нёбо, ударил в носоглотку и упал в желудок раскаленным свинцом. Дыхание перехватило. Асами закашлялась, мгновенно покраснев до самых кончиков ушей. Слезы брызнули из глаз против ее воли, застилая зрение.
Ода молча пододвинул к ней стакан с холодной водой.
Она выхватила стакан, осушила его залпом, тяжело дыша и вытирая рот рукавом в черной перчатке.
– Ты... вы оба... чокнутые, – просипела она, хватая ртом воздух. Во рту пылал пожар. – Это не еда. Это биологическое оружие массового поражения!
– Зато кровь быстрее бежит по жилам, – заметил Ода, глядя, как она тянется за второй ложкой.
Несмотря на адскую остроту, Асами снова зачерпнула рис. Тело требовало калорий. Жар, разлившийся по пищеводу, странным образом вытеснил ледяной озноб, преследовавший ее последние часы, а пульсирующая головная боль в затылке немного притупилась.
Она ела быстро, жадно, механически, как едят бродяги, знающие, что следующей тарелки может не быть еще очень долго.
Ода не мешал ей. Он спокойно допил свой чай, глядя в темное окно, по которому стекали струи дождя. Лишь когда тарелка опустела наполовину, он негромко спросил:
– Что в кармане?
Движение ложки замерло. Асами медленно опустила прибор на край фаянса.
– Ничего, что касалось бы мафии.
– Я рядовой сотрудник, – напомнил он. – Мафия меня не особо волнует. Но от тебя пахнет железом и старой могильной землей.
Девушка стиснула зубы. Внутри шевельнулось желание рявкнуть, послать его к черту, встать и уйти в ночь. Но серые глаза Оды — спокойные, лишенные насмешки Дазая или расчетливого холода Мори — снова сломали ее оборону.
Она полезла в карман и вытащила серебряную шпильку.
Положила ее на деревянную стойку между ними. Черненое серебро, коралловые лепестки сливы со сколом на самом краю.
Ода посмотрел на вещь. Не прикоснулся — просто посмотрел, изучая форму и старинную работу мастера.
– Семья? – спросил он.
– Семья, – с горечью выплюнула она это слово. – Прислали карателей. «Тени Павловнии». Хотят вернуть меня в родовую усыпальницу в виде аккуратно нарезанных кусков. Пять эсперов. Во главе с Гендо.
– Знаю такого, – Ода едва заметно нахмурился. – Старый наемник. В годы войны служил в специальном диверсионном корпусе на континенте. Жестокий, методичный. Умеет ждать.
– Мори-сан дал мне сутки, – Асами уперлась локтями в стойку, пряча лицо в ладонях. Короткие каштаново-винные пряди рассыпались по пальцам. – Никакой помощи. Если я не убью их до утра, Мафия просто выдаст мой труп. Я для них расходный материал. Фигура на доске.
– Ты знала, куда шла, когда брала бокал у босса, – тихо произнес Ода.
– Знала! – она резко вскинула голову. В пурпурно-красных глазах блестели злые, невыплаканные слезы, смешанные со жгучим перцем карри. – Знала, черт подери! Но я думала... я думала, что сбежала! Два года! Я два года жрала помои на улицах, спала в водосточных трубах, пряталась от каждой полицейской сирены! Я убила отца, чтобы выжить! И ради чего?! Чтобы прошлое догнало меня здесь, на этой вонючей помойке, и растоптало снова?!
Она ударила кулаком в черной перчатке по стойке. Тарелка жалобно звякнула.
– У меня нет места, Ода. Нигде. Ни в Киото, ни в этом проклятом порту. Дазай говорит, что мы прокляты с рождения. Что Цусимы умеют только гнить и убивать. Может, он прав? Может, мне просто нужно было остаться на том складе и дать себе сдохнуть от лихорадки?!
Старик за перегородкой замер, перестав скрести сковороду. В закусочной повисла тяжелая, гулкая тишина, нарушаемая лишь шумом дождя за стеклом.
Ода Сакуноске не ответил сразу.
Он медленно протянул руку, взял со стойки серебряную шпильку, повертел ее в пальцах, рассматривая сломанный лепесток коралла, а затем аккуратно положил обратно перед девушкой.
– Красивая вещь, – сказал он.
– Это вещь моей матери, – глухо бросила Асами.
– Твоя мать любила тебя?
Вопрос был настолько простым и неожиданным, что запал ярости у девушки мгновенно погас. Она моргнула, сбитая с толку:
– Что?..
– Она любила тебя? – повторил Ода, глядя ей прямо в глаза своими серыми, пепельными зрачками.