Сестра Исполнителя
Ржавчина и цветущая слива
Вопрос повис в прокуренном воздухе закусочной, заглушая шкворчание масла на плите и монотонный шум дождя за темным окном.
– Что?.. – переспросила Асами.
Ее голос прозвучал глухо, почти растерянно. За два года скитаний по помойкам и трущобам ее спрашивали о многом. Ростовщики интересовались, сколько она готова отдать за фальшивый аусвайс. Уличные головорезы выпытывали, где спрятаны патроны. Отец в тот проклятый вечер орал, почему она вообще посмела родиться на свет.
Но никто и никогда не спрашивал ее о любви. Это слово казалось настолько чужеродным, настолько неприменимым к грязи Иокогамы и черным башням мафии, что язык отказывался его ворочать.
Ода Сакуноске терпеливо ждал. Его серые глаза, похожие на остывший пепел старого костра, не требовали немедленной исповеди. Он просто смотрел на нее, уперев локти в деревянную стойку, позволяя тишине заполнить пустоту между ними.
Асами опустила взгляд на свои руки. Правая ладонь — исцарапанная, с въевшейся в поры пороховой гарью после полигона — нервно потянулась к шпильке. Пальцы коснулись сколотого кораллового лепестка.
Перед глазами вспыхнуло воспоминание.
Глубокая осень в Киото. Запах сырого мха, прелых листьев гинкго и дорогого сандалового фимиама, который слуги воскуривали в восточном крыле поместья. Мать сидит у открытой раздвижной перегородки с чашкой теплого травяного отвара. Ее пальцы были такими худыми, что сквозь бледную кожу просвечивали синеватые вены, а дыхание сбивалось после каждого подъема по лестнице. Больное сердце медленно угасало, но в ее голосе никогда не было жалоб.
«Прячь это, Аса-чан, – шептала она, сжимая крошечные детские ладони в своих холодных руках. – Никому не показывай, как быстро ты собираешь замки. Никому не показывай, что можешь взять чужое пламя. Если отец узнает... если совет старейшин увидит твою силу, они посадят тебя на золотую цепь. А цепь всегда душит, даже если выкована из золота».
Мать знала. Знала задолго до того, как сама слегла в постель. Она знала, в каком гадюшнике они живут, и держала оборону против собственного мужа тринадцать долгих лет. Своим угасающим телом, своими слабыми руками закрывала дочь от жадных глаз клана.
– Да, – выдохнула Асами.
Слово вырвалось против воли, содрав корку с застарелой, глубоко запрятанной раны. Пурпурно-красные глаза обожгло яростным, нестерпимым жаром, но она заставила себя не отводить взгляда.
– Она любила меня. Единственная во всем этом проклятом роду. Она умерла, потому что ее сердце просто не выдержало этого круглосуточного страха за меня.
– Значит, ты здесь не случайно, – негромко произнес Ода.
– Что это значит? – нахмурилась она, чувствуя, как внутри снова поднимается глухая настороженность.
– Это значит, что твоя жизнь была оплачена, – Ода перевел взгляд на серебряную шпильку. – Твоя мать отдала свои тринадцать лет ради того, чтобы ты сейчас сидела здесь, ругалась на острое карри и сжимала в кармане пистолет. Она боролась не за то, чтобы ты добровольно легла в могилу рядом с ней.
Он поднял руку, подозвал старика за стойкой и положил несколько смятых купюр на дерево:
– Место под солнцем, о котором ты так громко кричала на террасе... Оно не измеряется одобрением Мори-сана или страхом старейшин из Киото. Твое место — это то пространство, которое ты защищаешь. Если ты позволишь этим пяти карателям забрать ее вещь, перерезать себе горло и упаковать твое тело в ящик, ты предашь не клан. Ты предашь человека, который прятал тебя ценой собственной жизни.
Асами сидела неподвижно.
Слова Оды не были сладкой ложью или пафосной речью командира, отправляющего солдат на убой. Они легли на ее истерзанную душу с тяжестью могильной плиты, но одновременно с этим... выстроили внутри нее четкую, несгибаемую ось.
Все ее метания, двухлетний побег, уличная грязь, убийство отца — все это казалось хаотичным, бессмысленным кошмаром. Но сейчас, глядя на сломанный коралловый лепесток, она впервые за два года увидела прямую линию.
Мать защищала ее. А теперь пришло время защитить память матери.
Асами медленно зажала серебряную шпильку в кулаке. Острый край скола снова впился в кожу, но теперь эта боль не парализовала. Она отрезвляла. Девушка подняла шпильку и быстрым, точным движением вонзила ее в свои короткие каштаново-винные волосы над правым ухом, надежно закрепив серебряный стержень в густых прядях.
Черненое серебро и розовый коралл легли прямо над тонким белесым шрамом на ее щеке.
– Ты не пойдешь со мной, – не спросила, а констатировала она, глядя на Оду.
– Не пойду, – подтвердил он, не отводя взгляда. – Я не убиваю. А эти люди пришли за смертью. Мое присутствие там лишь свяжет тебе руки.
Он полез в карман плаща, вытащил потертый коробок спичек и небольшой огрызок графитового карандаша. Быстрыми, скупыми движениями набросал на бумажной салфетке схему:
– «Рёкан Минато». Старое двухэтажное деревянное здание постройки тридцатых годов. Традиционная планировка: центральный внутренний двор с декоративным прудом, галереи по периметру, сдвижные перегородки седзи. Стены — тонкая фанера и штукатурка. От пуль не защищают. Позади рёкана — дренажный канал, впадающий в залив.
Ода пододвинул салфетку к ней:
– Гендо никогда не спит на втором этаже. Старая армейская привычка времен войны: второй этаж ловушка при артиллерийском обстреле. Он займет комнату в глубине первого яруса, с выходом к пруду. Вода — его стихия. Чем ближе он к открытому источнику, тем смертоноснее его гидравлические лезвия. Не подпускай его к пруду и каналу.
Асами вперила взгляд в неровные линии плана. Ее мозг, тренированный на головоломках деда и механизмах огнестрельного оружия, мгновенно разложил чертеж на зоны поражения, слепые секторы и векторы отхода.
– Сколько у него людей внутри?
– Четверо, – ответил Ода. – Сато и Моримото — ищейки. У одного способность акустического резонанса: он слышит биение сердца через три деревянные стены. Второй видит тепловые следы. Они сидят на галерее второго этажа, перекрывая подходы. Третий — Ивакура. Тяжелый штурмовик. Превращает собственную массу в кинетический таран. И четвертая — девчонка по имени Чика. Тонкие нити из концентрированного давления воздуха. Режет бесшумно, работает в паре с сенсорами.
– Пять эсперов на одну беглую девчонку, – губы Асами тронула кривая, злая усмешка. – Клан действительно боится меня.
– Они боятся не тебя, – Ода спрятал карандаш обратно в карман. – Они боятся того, что ты Цусима, которую они не могут контролировать. Неуправляемый монстр страшнее мертвого врага.
Асами поднялась с табурета.
Правая нога, скованная жесткой углепластиковой шиной, слушалась плохо, но острая вспышка боли была подавлена мощной дозой блокаторов из лазарета. Лицо девушки снова превратилось в холодную, бесстрастную маску. Вспыльчивость никуда не исчезла — она лишь переплавилась в тяжелый, ядовитый свинец, осевший на дне зрачков.
– Спасибо за карри, – сухо бросила она, поправляя воротник серого жилета. – Редкостная гадость.
Ода едва заметно улыбнулся кончиками губ:
– В следующий раз попроси хозяина добавить сыр. Смягчает вкус.
– Следующего раза не будет, – отрезала Асами и, четко припадая на жесткую правую ногу, толкнула входную дверь, шагнув в холодную морось портовой ночи.
***
Дождь превратился в сплошную стену серой, хлещущей воды.
К полуночи ветер с залива усилился, раскачивая ржавые стрелы портовых кранов и срывая жестяные вывески с заколоченных лавок. Старый квартал тонул в полумраке: уличные фонари здесь не горели со времен первых боев «Головы Дракона». Вода струилась по потрескавшемуся асфальту, затапливала водосточные канавы и с глухим ревом срывалась в дренажные коллекторы.
Идеальная погода для убийц. И сущий кошмар для того, чьим противником был мастер манипуляции жидкостями.
Асами стояла на плоской крыше заброшенной текстильной фабрики напротив «Рёкана Минато», укрывшись за полуразрушенной кирпичной трубой.
Вода стекала по ее коротко остриженным волосам, заливала глаза, холодила шрам на щеке. Серебряная шпилька матери держалась крепко, поблескивая в редких сполохах далеких портовых прожекторов.
Девушка достала из кармана жилета пластиковый шприц-тюбик с военным нейростимулятором.
Слова судового врача эхом отозвались в памяти: *«Выжигает кору головного мозга... сосуды полопаются... ослепнешь на правый глаз».*
– Плевать, – прошептала она в мокрый воротник.
Резкий удар иглы сквозь ткань рубашки прямо в трапециевидную мышцу шеи. Давление на поршень.
Холодная волна химиката ворвалась в кровь с яростью электрического разряда.
Зрачки Асами сузились до размеров булавочных головок. Сердце пропустило удар, а затем заколотилось с чудовищной, пулеметной частотой — сто сорок, сто шестьдесят ударов в минуту. Онемение от блокаторов в раненом бедре отступило, сменившись странным, синтетическим жаром. Мир вокруг потерял размытость: капли дождя, казалось, замедлили свое падение, превратившись в россыпь стеклянных бусин, зависших в воздухе. Звуки обострились до предела: она отчетливо слышала плеск воды в полукилометре отсюда и скрип стропил в старом рёкане.
«Шкатулка Пандоры» внутри нее распахнула свои створки без малейшего сопротивления.
Слоты были пусты, вычищенные обнулением Дазая. Никакого фонового шума. Чистая, жаждущая пустота, готовая пожрать чужие души.
Асами перевела взгляд на традиционное деревянное здание гостиницы внизу.
Сенсоры сидели на втором ярусе. Ода был прав. Акустик Сато слушает улицу, тепловик Моримото сканирует темноту.
Если она сделает хотя бы шаг по гравию внутреннего двора, Сато услышит треск камней под подошвой, а Чика с ее нитями давления рассечет ее тело на кубики до того, как она успеет взвести курок.
Значит, первый ход должен быть сделан не телом. Механикой.
Асами опустилась на колено за трубой. Ее ловкие, цепкие пальцы метнулись к поясу.
Там висели две трофейные гранаты оборонительного типа, выпрошенные у интенданта мафии, и тяжелый «Глок-17».
Она не собиралась бросать гранаты в окна: толстые ставни задержали бы осколки, а взрыв предупредил бы Гендо. Асами вытащила из гранат взрыватели — пальцы сработали за четыре секунды, выкручивая резьбу, не повредив капсюли-детонаторы. Затем извлекла магазин пистолета, выщелкнула пять патронов, ссыпала порох из гильз на ладонь в черной перчатке и запечатала его в пустую жестяную банку из-под энергетического напитка, найденную тут же на крыше.
Самодельное акустическое реле. Ударный запал, пороховая дорожка, кусок медного провода от старой проводки здания.
Двенадцать секунд. Головоломка решена.
Она прикрепила конструкцию к водосточной трубе, ведущей прямо к карнизу второго этажа рёкана, и подожгла шнур трофейной латунной зажигалкой.
Огонь лизнул металл.
Асами не стала смотреть. Она сорвалась с места, скользя по мокрой черепице к пожарной лестнице.
Бах!
Звук был не громким, но резким, высокочастотным — порох, сжатый в тонкой жести, породил мощнейший акустический резонанс, прокатившийся по водосточным трубам прямо в слуховые барабаны здания.
Для обычного человека это прозвучало бы как треснувшая на морозе балка. Но для эспера с акустическим усилением это был удар кувалдой по обнаженному мозгу.
Со второго этажа рёкана донесся придушенный, захлебывающийся крик. Сато оглох, его барабанные перепонки лопнули от отраженной волны.
«Минус один», – механически зафиксировал разогнанный стимулятором мозг девушки.
Она перемахнула через деревянный забор заднего двора. Жесткая шина на правом бедре ударилась о мокрый булыжник, но синтетический адреналин начисто выжег ощущение боли.
Перекат. Плечо врезалось в хлипкую фанерную перегородку кухни. Дерево с треском разлетелось в щепки.
В темном коридоре первого этажа ее уже ждали.
Воздух перед лицом Асами тонко, ядовито взвизгнул.
Инстинкт уличного зверька спас ей жизнь: девушка отбросила голову назад за долю секунды до того, как невидимая нить разрезала воздух там, где только что было ее горло. Несколько прядей каштаново-винных волос упали на пол, ровно срезанные, словно бритвой.
Чика.
Девчонка в темном тренировочном кимоно стояла в десяти метрах, в глубине коридора. Ее руки двигались с пугающей скоростью, плетя из воздушных потоков смертоносную паутину.
– Отцеубийца! – прошипела карательница. – Старейшины приказали снять с тебя кожу!
Десятки струн из сжатого воздуха метнулись вперед, рассекая бумажные двери, перерубая деревянные стойки каркаса, превращая коридор в мясорубку.
Асами не побежала назад. Бежать было некуда.
Она бросилась прямо навстречу воздушным лезвиям.
«Глок» в ее правой руке рявкнул трижды. Пули летели не в Чику — пули ударили в потолочные балки над головой нападавшей. Тяжелые, вековые дубовые перекрытия, подпиленные взрывом на крыше, с оглушительным треском рухнули вниз, обрушивая тонны штукатурки и черепицы прямо на девушку-палача.
Чика инстинктивно вскинула руки вверх, перенаправляя воздушные нити, чтобы рассечь падающие бревна.
Этого мига Асами хватило с избытком.
Она проскользнула под падающими обломками, стелясь над самым полом. Правая рука без перчатки выстрелила вперед, хватая Чику за обнаженное запястье.
Щелк!
Первый замок «Шкатулки Пандоры» сорвало с петель.
Чужая сила — острая, ледяная, свистящая ветром горных вершин — хлынула в сознание Асами. Кожу на ладони обожгло холодом. Способность Чики была чудовищно быстрой, требующей ювелирного микроконтроля пальцев.
Но в чем-чем, а в контроле мелкой моторики Цусима Асами не уступала никому в этой префектуре.
– Мое, – выдохнула она прямо в расширившиеся от ужаса глаза девушки.
Асами перехватила воздушные потоки прямо из рук противницы, завязала их в узлы собственной волей и с силой свела ладони.
Воздушная петля захлестнулась на шее Чики. Короткий хруст шейных позвонков потонул в грохоте рушащегося потолка. Тело карательницы обмякло, превратившись в пустую оболочку.
Первый слот был заполнен: «Струны пустоты».
Виски Асами сдавило тугим железным обручем. Нейростимулятор гнал кровь по сосудам с бешеной скоростью, в правом глазу вспыхнули алые всполохи — капилляры на сетчатке начали лопаться.
Но времени на слабость не было.
Сзади, сквозь пыль и обломки, раздался тяжелый, сотрясающий фундамент топот.
Ивакура. Тяжелый штурмовик.
Мужчина колоссального сложения, под два метра ростом, с выбритым до блеска черепом, несся по коридору, словно разогнавшийся товарный локомотив. Вокруг его тела дрожало темно-серое марево кинетического утяжеления: каждый его шаг крошил половые доски в труху. Масса его тела прямо сейчас составляла не меньше пяти тонн.
– Тварь! – взревел он, занося пудовый кулак для удара, способного проломить бетонный бункер.
Асами не стала блокировать. Против пяти тонн кинетики любая броня была бумагой.
Она вскинула левую руку в перчатке, выпуская украденные у Чики «Струны пустоты».
Тончайшие нити сжатого воздуха хлестнули по несущим колоннам коридора за спиной гиганта, по опорным балкам стен и по его собственным сухожилиям на щиколотках. Воздух рассек плоть. Ивакура взвыл от ярости, но его колоссальная масса сыграла против него: потеряв опору на подрезанных ногах, он по инерции рухнул вперед.
Пол под ним проломился. Тяжелая туша штурмовика с грохотом провалилась в затопленный подвал здания, прямо на торчащие снизу стальные штыри старого фундамента.
Глухой, чавкающий звук. И тишина.
Двое мертвы. Один выведен из строя.
Оставались двое. Моримото, который теперь наверняка следил за ней сквозь щели в полу второго яруса, и сам глава отряда.
Асами выбила ногой массивную сдвижную дверь и вывалилась во внутренний двор рёкана.
***
Дождь здесь хлестал с первобытной яростью.
Внутренний сад, оформленный в строгом дзэнском стиле, превратился в бурлящее месиво из грязи, сорванных листьев бамбука и вспененной воды. В центре двора располагался декоративный пруд с карпами, но сейчас он вышел из берегов, соединяясь с дренажным каналом позади гостиницы через открытый шлюз.
Посреди этого водного хаоса, на плоском гранитном валуне у самой кромки пруда, стоял человек.
Цусима Гендо не изменился за те девять лет, что прошли со дня сожжения поместья Дазая.
Высокий, поджарый, одетый в темно-синее непромокаемое кимоно с вышитыми серебром листьями павловнии. Седые волосы гладко зачесаны назад и собраны в строгий узел. Лицо — застывшая маска палача с тонкими, бескровными губами и пустыми, водянистыми глазами. В его правой руке тускло блестел обнаженный клинок офицерского меча времен Великой войны.
А рядом с ним, на галерее, скорчился Моримото — тепловой сенсор, наставивший на нее ствол автоматического карабина.
– Ты опоздала на девять лет, Асами, – раздался ровный, леденящий голос Гендо. Шум бури странным образом не заглушал его слова — вода сама переносила звук его голоса. – Тебя должны были утопить в храмовом колодце еще в тот день, когда твой выродок-кузен сжег собственную мать. Семья слишком долго терпела заразу в младшей ветви.
Асами остановилась в десяти шагах от него, на раскисшем газоне.
Вода заливала ботинки, углепластиковая шина на правом бедре отяжелела, но девушка стояла прямо. Ее пурпурно-красный взгляд, налитый кровью от лопнувших сосудов, был прикован к лицу дяди.
– Моя мать не была заразой, – хрипло произнесла она. Каждое слово отдавалось в затылке раскаленным свинцом. – И вы, трусливые киотские черви, осквернили ее покой.
Гендо холодно, без тени эмоций усмехнулся:
– Ее покой осквернила ты, когда проломила грудь своему отцу. Род не держит в пантеоне матерей отцеубийц. Ее прах пойдет на удобрение в бамбуковой роще. А твоя голова завтра на рассвете украсит ворота главного поместья. Моримото. Огонь.
Стрелок на галерее нажал на спуск.
Очередь из карабина ударила в темноту веером трассирующих пуль.
Асами среагировала за миг до выстрела.
Слот номер один: «Струны пустоты» Чики.
Она взмахнула обеими руками, выбрасывая перед собой плотную завесу из сжатого воздуха. Пули врезались в воздушную подушку, теряя импульс и рикошетя в грязь. Но Моримото был лишь отвлечением.
Настоящий удар нанес Гендо.
– Водяная коса: Разрыв, – негромко произнес старик, взмахнув мечом.
Вода в пруду вздыбилась. Тонкая, едва заметная глазом струя воды толщиной в человеческий волос вырвалась из глубины пруда под давлением в десять тысяч атмосфер.
Она не просто резала — она испаряла воздух вокруг себя.
Воздушный барьер Асами лопнул, как мыльный пузырь. Струя чиркнула по ее правому плечу, срезав рукав жилета вместе с полосой кожи до самой кости. Кровь брызнула фонтаном, смешиваясь с дождем.
Ударная волна отбросила девушку назад. Она рухнула в грязь, задыхаясь от боли.
– Жалкая подделка, – Гендо медленно спустился с валуна, ступая прямо по поверхности вспененной воды пруда. Вода держала его, словно твердый камень. – Твоя «Шкатулка» — это воровство. Ты паразит, возомнивший себя эспером. Ты не способна породить ничего своего.
Он поднял меч, и за его спиной поднялись пять огромных водяных серпов, вращающихся с бешеным визгом турбины.
– Умри, как подобает мусору.
Асами лежала в грязи. Правая рука горела огнем, из разорванного плеча хлестала кровь, нога онемела окончательно.
В глазах темнело. Нейростимулятор требовал платы: сердце билось так, словно готово было пробить ребра, а в правом глазу вместо мира расплывалось сплошное багровое пятно. Слепота. Доктор был прав.
*«Ты не способна породить ничего своего...»*
Слова Гендо эхом отдавались в угасающем сознании.
И тут же, сквозь этот шум, пробился другой голос. Спокойный, глубокий, цвета остывшего пепла:
*«Разбирать механизмы — значит понимать, как они устроены. Находить ошибки. Распутывать узлы. Это созидательный навык, Асами. Не разрушительный».*
Пальцы. Ее ловкие, быстрые, чудовищно точные пальцы.
Они умели разбирать пистолет за шесть секунд. Они умели вскрывать шкатулки с двенадцатью скрытыми замками.
Способность — это не магия. Это механизм. Формула, написанная в пространстве.
И если этот старик управляет давлением воды... значит, его механизм можно взломать.
Асами резко распахнула пурпурно-красные глаза.
Она вскочила на ноги. Превозмогая парализующую боль, игнорируя слепоту правого глаза, она рванула не прочь от пруда, а прямо к Моримото на галерею.
– Сдохни! – заорал стрелок, вскидывая карабин.
Асами врезалась в него всем телом. Ее правая, залитая кровью ладонь без перчатки впечаталась прямо в лицо сенсора.
Щелк!
Второй замок «Шкатулки Пандоры» сорвало с глухим металлическим ударом.
Она не стала брать его карабин. Она сорвала его способность: тепловое видение и концентрацию инфракрасного излучения.
Внутри черепа словно взорвалась граната. Боль от объединения двух слотов — воздушных струн и теплового луча — заставила ее зубы крошиться. Но перед ее единственным видящим левым глазом мир преобразился.
Она увидела тепловые потоки.
Она увидела, как в теле Гендо циркулирует энергия, направляющая воду. Увидела микроскопические температурные градиенты в пруду: чтобы удерживать воду под давлением в десять тысяч атмосфер, старик локально охлаждал ее почти до точки замерзания, компенсируя трение молекул.
Его слабое место. Его скрытый паз в головоломке.
– Гендо! – закричала Асами, перекрывая вой шторма.
Она спрыгнула с галереи прямо в воду пруда. По пояс в ледяной жиже.
Старик оскалился. Пять водяных серпов сорвались с его меча, устремляясь прямо к ее груди, готовые рассечь ее тело на пять кусков.
– Конец!
Времени не оставалось. Два слота не успевали выстроить защиту.
Оставался только один путь. Запретный. Смертельный.
*«Третий слот».*
Асами распахнула третье, самое глубокое отделение «Шкатулки Пандоры».
Она потянулась к способности самого Гендо.
Щелк!
Вселенная перестала существовать.
Взрыв в ее голове не был похож на боль — это был чистый, абсолютный ад. Сосуды лопнули не только в глазах: кровь хлынула из носа, ушей и рта сплошным потоком. Мозг закипел. Каждая клетка кричала о немедленной смерти. Она теряла сознание, ее сознание распадалось на атомы.
Четыре секунды. Ровно столько Дазай отмерил ей на полигоне.
Один.
Она скопировала гидрокинез Гендо.
Два.
Она сплела три способности в один чудовищный узел. Механизм из трех несовместимых деталей: струны сжатого воздуха Чики, тепловое излучение Моримото и сверхдавление воды Гендо.
Три.
Она не стала создавать щит. Она сделала то, чему ее учила физика и головоломки деда.
Она нагрела воду под высоким давлением с помощью теплового луча, заперев ее в воздушные струны.
Термодинамический взрыв. Кавитационный удар.
Четыре!
– Разборка завершена, – прохрипели ее окровавленные губы.
Мир взорвался ослепительно-белой вспышкой пара.
Вода в пруду мгновенно вскипела, превратившись в перегретый пар давлением в сотни атмосфер. Пять водяных серпов Гендо потеряли плотность, распавшись на миллиарды обжигающих брызг.
Ударная волна чудовищной силы разметала декоративный сад, вырвала с корнем бамбук и снесла деревянные галереи рёкана.
Гендо отбросило на гранитный валун. Старик с хрустом врезался спиной в камень, выронив фамильный меч. От резкого перепада давления и потери контроля над собственной стихией его легкие разорвало: он захрипел, судорожно хватая ртом кипящий воздух.
Пар медленно рассеивался под проливным дождем.
Из бурлящей, остывающей жижи пруда медленно, шаг за шагом, выходила фигура.
Асами едва походила на человека.
Ее правый глаз был полностью залит черной, запекшейся кровью. Из носа и ушей текли темные струйки. Лицо было бледным, как у утопленницы, жилет разорван в клочья, обнажая перебинтованное, кровоточащее плечо. Она волочила за собой жесткую правую ногу, с которой сорвало шину.
Но в ее левой руке — той самой, затянутой в черную оленью кожу, — блестел обломок офицерского меча.
Она подошла к хрипящему на камне старику.
Гендо поднял на нее затуманенный, умирающий взгляд. В его водянистых глазах впервые в жизни плескался первобытный, животный ужас. Перед ним стояла не беглая девчонка. Перед ним стоял демон, рожденный грехами их собственного дома.
– Ты... монстр... – выдавил он с кровавой пеной. – Кровь Цусима... проклята...
Асами остановилась над ним.
Дождь смывал кровь с ее лица, обнажая тонкий шрам на правой щеке. Над ее ухом, невредимая среди этого пепелища, поблескивала серебряная шпилька с веткой цветущей сливы и сколотым коралловым лепестком.
– Моя мать не была проклята, – ровно, без единой эмоции произнесла девушка. – А вы... вы просто ржавчина на старом железе.
Она подняла обломок клинка.
– А ржавчину счищают.
Короткий, выверенный удар прямо в основание шеи. Точно между шейными позвонками — анатомический срез, которому ее когда-то учил отец перед тем, как сойти с ума.
Гендо дернулся и затих. Вода вокруг валуна окрасилась в темно-бордовый цвет, медленно уходя в дренажный канал, навстречу ночному заливу.
Всё было кончено.
Все пять карателей были мертвы. Приговор Совета старейшин Киото был утоплен в их собственной крови.
Силы покинули Асами мгновенно, словно из нее выдернули стальной стержень.
«Шкатулка Пандоры» захлопнулась, оставив после себя выжженную пустыню в голове. Обломок меча выпал из ослабевших пальцев, со звоном ударившись о камень. Девушка покачнулась, колени подогнулись, и она рухнула на мокрый гравий рядом с телом дяди.
Перед единственным видящим глазом все плыло. Дождь бил по лицу, холод пробирался под одежду, вытягивая остатки тепла.
Она закрыла глаза, готовясь к темноте.
– Ну надо же. Какая потрясающая, отвратительная бойня.
Знакомый насмешливый голос прозвучал прямо над головой.
Асами с трудом приоткрыла левое веко.
Осаму Дазай стоял на краю разрушенной галереи, держа над головой черный матерчатый зонт. Его черное пальто было сухим, бинты безупречно белыми, а на губах играла та самая ленивая, полусонная улыбка.
– Я