Сестра Исполнителя
Анатомия выжженной земли
– Я, признаться, почти надеялся, что мне придется заказывать два гроба со скидкой за опт, – протянул Дазай, медленно спускаясь по обломкам галереи во внутренний двор рёкана.
Капли дождя барабанили по туго натянутому черному шелку его зонта с сухим, мерным перестуком. Он ступал по раскисшей земле, усеянной обломками бамбука, щепками и ошметками плоти, с той же небрежной грацией, с какой вчера фланировал по паркету банкетного зала.
Асами лежала на гравии у подножия расколотого гранитного валуна.
Ее правый глаз не видел ничего, кроме густой, пульсирующей багровой тьмы: лопнувшие сосуды залили глазное яблоко кровью, превратив правую половину лица в сплошную влажную маску. Левый глаз, слезящийся от едкого дыма и перегретого пара, с трудом сфокусировался на фигуре кузена.
Действие армейского нейростимулятора стремительно шло на спад.
Это было похоже на то, как из фундамента высотного здания одним ударом выбивают несущие балки. Искусственный жар, разогнавший ее рефлексы до предела человеческих возможностей, сменился чудовищным, вымораживающим кости ознобом. Мышцы свело мелкой, неконтролируемой судорогой. Внутри черепа, в том месте, где еще минуту назад вращались три несовместимых зубчатых колеса «Шкатулки Пандоры», тлела выжженная пустота. Казалось, кто-то выскреб серое вещество ржавой ложкой, оставив пульсировать лишь оголенные, раскаленные нервы.
– Убирайся, Осаму, – попыталась сказать она, но с потрескавшихся губ сорвался лишь невнятный влажный хрип.
– Какая грубость, – Дазай остановился в двух шагах, наклонив зонт так, чтобы струи холодной воды перестали бить ей в лицо. Тень от купола накрыла ее, словно крыло ворона. – Я проявил семейную заботу. Лично проконтролировал твой триумф. Знаешь, Аса-чан, в Киото старейшины сейчас, должно быть, давятся своим вечерним маття. Ты уложила пять элитных псов клана меньше чем за пятнадцать минут.
Он опустил взгляд на обезглавленное тело Гендо, у ног которого медленно остывала вода пруда, пахнущая железом и вареным мясом.
– Кавитационный взрыв внутри живого тела... Надо же. Взять гидравлику Гендо, разогреть тепловым лучом Моримото и запереть всё это в вакуумную оплетку нитей Чики. Чистая термодинамика. Никакой магии, просто жестокая прикладная физика. Дедушка гордился бы твоим рационализмом. А потом, разумеется, приказал бы казнить тебя за излишнюю сообразительность.
Асами с трудом втянула носом ледяной воздух.
Левая рука в перчатке из оленьей кожи сжалась, царапая мокрый гравий. Пальцы едва слушались, суставы одеревенели от перегрузки.
– Они... тронули ее могилу, – выдавила она сквозь зубы. Каждое слово отдавалось в затылке физическим ударом. – Они принесли сюда ее вещь.
Дазай скользнул взглядом по ее голове.
Серебряная шпилька сидела в каштаново-винных прядях намертво. Тонкая ветка сливы, розовый коралловый лепесток со сколом — единственное яркое, не тронутое грязью пятно на всем этом поле бойни.
В карем глазу юноши на долю секунды мелькнуло нечто странное. Не насмешка и не жалость — скорее смутная, далекая тень воспоминания о том времени, когда поместье младшей ветви еще не было пеплом, а в саду цвели настоящие, а не серебряные деревья. Но тень растаяла так же стремительно, как появилась, сменившись привычной непроницаемой пустотой.
– Вещи мертвецов не имеют ценности, мелкая, – сухо произнес он, повернув зонт в руке. – Ценность имеет лишь то, что ты смогла забрать взамен.
Он вынул из кармана пальто рацию с шифрованным каналом, нажал на кнопку вызова и бросил в микрофон:
– Группа зачистки, прием. Периметр «Минато» чист. Загоняйте цистерны с кислотой и готовьте мешки для биологических отходов. Здесь пять крупных кусков и много мелкого мусора. Работайте чисто: если Особый отдел найдет хоть одну фамильную пуговицу, я лично скормлю виновных портовым крабам.
– Принято, Дазай-сан, – донеслось из динамика сквозь помехи.
– Вот и всё, – Дазай спрятал рацию обратно. – Через сорок минут от «Теней Павловнии» останется лишь химическая взвесь на дне дренажного канала. А теперь самое веселое. Поднимайся, Аса-чан. Нас ждет Мори-сан.
Асами попыталась опереться на правую руку.
Рука подогнулась, не выдержав веса. Разорванное плечо отозвалось слепящей вспышкой, а сломанная углепластиковая шина на бедре впилась острым краем прямо в живое мясо, пробивая разорванные швы. Девушка глухо вскрикнула, уткнувшись лбом в мокрые камни. Из носа снова толчками пошла кровь.
– Я... не могу, – прошипела она в землю, ненавидя себя за эту слабость каждой уцелевшей клеткой тела. Гордость жгла сильнее кислоты. – Нога не держит.
– О, какая драма! Неужели великая эспер, сокрушительница клана, спасует перед банальным разрывом связок? – Дазай покачал головой с преувеличенным вздохом. – Что ж, у меня есть два варианта. Первый: я оставлю тебя здесь, и группа зачистки растворит тебя в кислоте за компанию с твоим дядюшкой. Второй: я довезу твою бренную тушку до штаба, но ты пообещаешь не пачкать своей кровью салон автомобиля.
– Застрели меня лучше, – выдохнула она в гравий.
– Искушающее предложение, но Мори-сан вычтет стоимость патрона из моего жалованья, – хмыкнул Дазай.
Он не стал помогать ей встать деликатно. Наклонившись, он грубо перехватил ее за здоровое левое плечо и рывком вздернул вверх.
Мир перед глазами Асами закружился в безумной центрифуге. Ослепший правый глаз взорвался снопом желтых искр, левый затянуло белесой пеленой. Ее стошнило желудочным соком прямо под ноги Дазаю — спазм от химического истощения и сотрясения мозга был неостановим.
Парень ловко отшагнул в сторону, даже не испачкав полированных туфель, и закинул ее безвольную руку себе на шею.
– Отвратительно, – констатировал он с кривой ухмылкой. – Абсолютно неэстетично. Никакой поэзии в твоем выживании нет, Цусима Асами. Ты просто очень упрямый, очень грязный уличный сорняк.
– Пошел ты... – прохрипела она, теряя сознание от накатившей болевой волны, когда он поволок ее к выходу из разрушенного рёкана.
***
Штаб-квартира Портовой Мафии встретила ее запахом озона, хирургического спирта и абсолютной, стерильной тишины.
Асами очнулась на высоком металлическом столе в личном медицинском блоке босса, расположенном на верхнем ярусе центральной башни.
Яркий, хирургически белый свет операционной лампы резал левый глаз даже сквозь опущенные веки. Правая сторона лица была туго, плотно замотана давящей повязкой с лекарственным компрессом — повязка пахла ментолом, миррой и сульфаниламидами. Правое бедро больше не пульсировало огнем: его сковывал холодный, онемевший кокон мощной проводниковой анестезии.
Над ней склонился человек.
Его багряный шелковый шарф был аккуратно переброшен через плечо белого медицинского халата, надетого прямо поверх безупречного темного костюма. Тонкие, длинные пальцы Мори Огая, затянутые в тончайший прозрачный латекс, уверенно и методично накладывали микроскопические швы на ее разорванное правое плечо.
– Не дергайся, Асами-кун, – мягкий, вкрадчивый голос босса звучал так спокойно, словно он зашивал распоровшийся подол платья, а не восстанавливал мышечные волокна раненого оперативника. – Если ты сейчас сделаешь резкое движение, я могу случайно задеть плечевое сплетение скальпелем, и твои великолепные ловкие пальцы навсегда потеряют способность разбирать огнестрельное оружие. А это было бы колоссальной тратой ресурсов.
Асами замерла, вперив левый пурпурный глаз в потолок.
– Где... Дазай? – сипло спросила она. Горло пересохло, словно забитое речным песком.
– Осаму-кун пишет отчет, – Мори сделал аккуратный узел шелковой нитью, щелкнул медицинскими ножницами и потянулся за спиртовым тампоном. – Вернее, делает вид, что пишет. На самом деле он, вероятно, пытается утопить в чайнике муху или выпрашивает у санитаров смертельную дозу снотворного. Обычные будни подростка с суицидальными наклонностями.
Босс отложил инструменты на хромированный столик, с легким щелчком стянул резиновые перчатки и бросил их в лоток.
Затем он взял маленький офтальмологический фонарик, подошел ближе и осторожно приподнял веко ее здорового глаза, проверяя реакцию зрачка на свет.
– Реакция замедленная, но симметричная. Отек мозга удалось купировать вовремя. Тебе повезло, что Дазай привез тебя сразу сюда, а не бросил отлеживаться в подворотне.
– Что с моим правым глазом? – отрезала Асами, игнорируя его фальшивую заботу. – Я ослепла?
Мори Огай снял фонарик, оперся бедром о край операционного стола и скрестил руки на груди. В его темных аметистовых глазах плясали холодные, расчетливые искорки.
– Частично. От перегрузки третьего слота и действия нейростимулятора произошел множественный разрыв ретинальных сосудов. Мы откачали кровь из передней камеры, но сетчатка повреждена. В течение ближайших двух месяцев правый глаз будет видеть лишь размытые контуры и свет. Дальше... возможно, зрение восстановится до пятидесяти процентов. Не больше.
Асами сжала левую руку в кулак. Ткань простыни затрещала под пальцами.
Цена. Она знала, что за открытие третьего отделения «Шкатулки» придется платить. Потеря половины зрения на одном глазу была дешевой платой за жизнь пяти элитных убийц клана.
– Я смогу стрелять с левой руки, – сухо бросила она. – Моторика не нарушена.
Мори тихо, одобрительно рассмеялся.
– Какая великолепная несгибаемость. Большинство людей на твоем месте впали бы в истерику, узнав, что лишились глаза в шестнадцать лет. Но ты сразу пересчитываешь свои боевые параметры. Прагматизм, возведенный в абсолют. Знаешь, Асами-кун, твой дядя Гендо допустил лишь одну фатальную ошибку.
– Он недооценил меня, – процедила девушка.
– Нет, – Мори качнул головой, поправляя край своего алого шарфа. – Он недооценил то, насколько сильно ты ненавидишь фамилию, которую носишь. Он думал, что дерется с беглой аристократкой, мечтающей вернуть свой статус. А дрался с раненым зверем, который перегрызет себе лапу, лишь бы вырваться из капкана.
Босс мафии выпрямился, подошел к тяжелому сейфу в углу кабинета, открыл его и достал плотную черную папку из матовой кожи.
На обложке серебром был вытиснен герб Портовой Мафии — перекрещенные стилизованные якоря и лезвия.
– «Тени Павловнии» перестали существовать, – произнес Мори, возвращаясь к столу. – Совет старейшин в Киото получил депешу два часа назад. Мы отправили им факс с фотографией фамильного меча Гендо, лежащего на куче пепла, и вежливой припиской за моей личной подписью. В ней говорилось, что любые вооруженные лица, пересекающие границы префектуры Канагава без согласования с исполнительным комитетом Мафии, подлежат немедленной утилизации в соответствии с санитарными нормами портового контроля.
Он положил папку на колени девушки.
– Клан Цусима труслив, Асами-кун. Они сильны лишь до тех пор, пока законы государства и древние традиции защищают их старые деньги. Против военной машины Портовой Мафии у них нет ничего. Они отступили. Ты официально признана мертвой для всех реестров Киото. Твое имя вычеркнуто из храмовых книг рода.
Асами медленно опустила взгляд на черную кожу папки.
Вычеркнута.
Девять лет дед твердил ей, что она принадлежит роду до последней капли крови. Что ее способность — собственность клана. Что ее тело — разменная монета для будущего политического брака.
И вот теперь всё кончилось. Одной строчкой в секретном факсе. Смертью пяти палачей на мокром гравии.
– Какова цена вашей защиты, Мори-сан? – спросила она, поднимая единственный видящий глаз на главу мафии. В ее взгляде не было благодарности. Там была готовность к новому торгу.
– Ты держишь ее в руках, – Мори указал на папку. – Твой новый контракт. Специальный оперативник отдела силового реагирования. Ты подчиняешься лично мне и исполнительному комитету в лице Дазая. Твоя способность «Шкатулка Пандоры» отныне является стратегическим ресурсом синдиката. Когда город столкнется с угрозой эсперов высшего ранга — ты выйдешь и разберешь их способности на запчасти. Точно так же, как ты разобрала сегодня Гендо.
– А если я откажусь?
Мори Огай мягко улыбнулся. Это была улыбка врача, сообщающего пациенту о неизлечимом, но вполне контролируемом диагнозе.
– Ты не откажешься, Асами-кун. Потому что за пределами этих пяти башен у тебя больше ничего нет. Мир обычных людей выплюнет тебя обратно через неделю: ты не умеешь жить мирно. Ты умеешь стрелять, прятаться от сирен, терпеть боль и убивать тех, кто пытается тебя сломать. Портовая Мафия — единственное место на этой земле, где эти качества считаются добродетелью.
Он повернулся спиной, подходя к панорамному окну, за которым сквозь утренний туман проступали черные громады портовых кранов и свинцовая гладь залива.
– Возьми три недели на восстановление. Доктор закончит курс регенеративной терапии для твоего бедра. Глаз заживет настолько, насколько это возможно. Новую повязку для лица тебе подберут: Дазай уже вызвался быть твоим персональным стилистом, хотя я бы на твоем месте опасался его чувства прекрасного. Свободна, Асами-кун. Добро пожаловать на службу.
***
Три недели в лазарете мафии напоминали затянувшееся пребывание в чистилище.
Здесь не было окон, выходящих на шумные улицы. Не было запаха соленого ветра. Был лишь мерный гул вентиляции, стук медицинских тележек и холодные, безупречно точные уколы восстановительных коктейлей, которые медсестры вводили ей трижды в день.
Асами не лежала на месте.
Едва спал воспалительный отек с бедра, она заставила себя ходить. Сначала — по пятьдесят шагов вдоль кафельной стены коридора, держась за поручень и стискивая зубы так, что трещали пломбы. Затем — по лестничным пролетам между третьим и пятым подземными уровнями.
Хирург ругался, грозил привязать ее к койке ремнями, но девушка лишь холодно смотрела на него своим единственным видящим глазом, и старый полевой медик отступал. Он видел слишком много таких волчат: если лишить их движения, они просто сгниют заживо от собственной ярости.
Правый глаз зажил ровно так, как предсказывал Мори.
Сетчатка восстановилась лишь частично. Мир справа от нее теперь казался смазанным, словно на него плеснули мутной водой: силуэты людей расплывались темными пятнами, мелкие детали исчезали, а яркий свет вызывал тупую, ноющую резь в виске.
Ей пришлось полностью переучивать свое тело.
Она часами сидела на койке в палате, разбирая и собирая свой «Глок-17» с завязанными глазами. Пальцы — ее верные, безупречные инструменты — не подвели. Лишившись половины визуального контроля, мозг перенес нагрузку на осязание и слух.
Щелк. Затвор. Пружина. Ударник.
Четыре секунды. Рекорд был побит на чистой мышечной памяти.
Дазай заявился к ней на исходе третьей недели.
Он вошел в палату без стука, толкнув дверь ногой, с огромным бумажным пакетом под мышкой и неизменной кривой усмешкой на перебинтованном лице.
– Подъем, мелкая! Хватит симулировать инвалидность за счет профсоюза мафии! – возвестил он, бросая пакет прямо на ее застеленную постель. – Мори-сан подписал приказ о твоем переводе на амбулаторный режим. Твоя персональная камера пыток ждет тебя в северном секторе.
Асами, сидевшая у стола в простом сером тренировочном костюме, медленно повернула к нему голову.
Ее правая половина лица теперь была скрыта узкой повязкой из мягкой черной кожи, плотно прилегавшей к скуле и закрывавшей незрячий глаз. Повязка крепилась тонкими ремешками, терявшимися в коротких каштаново-винных волосах. Черненая серебряная шпилька с коралловой сливой по-прежнему была там — заколотая над правым ухом, словно боевой трофей.
Дазай замер на пороге, склонив голову набок и с неподдельным интересом разглядывая ее новый облик.
– О-о-о... – протянул он, прижав ладонь к щеке. – Какая потрясающая симметрия! У меня забинтован правый глаз, у тебя закрыт правый глаз. Мы выглядим как пара отвратительно стильных одноглазых воронов из дешевого шпионского фильма. Старейшины в Киото, должно быть, захлебнулись бы собственной желчью от такой семейной идиллии!
– Заткнись, Осаму, – ровно произнесла Асами. Голос ее окреп, вернув привычную сухую сталь. – Что в пакете?
– Твоя новая форма, разумеется, – он махнул рукой. – Старый жилет пришлось сжечь: от него слишком сильно несло паленым мясом твоего дядюшки. Я лично отобрал фасон. Никаких кружев, только строгий минимализм и кевларовые подкладки на жизненно важных узлах. Оцени мою щедрость!
Она открыла пакет.
Внутри лежал комплект одежды глубокого графитового, почти черного цвета: узкие брюки из прочной армированной ткани, скрывающие шрамы на бедрах, шелковая рубашка винного оттенка и тяжелый укороченный плащ-пальто военного кроя с серебряными застежками на манжетах. На дне коробки лежала новая пара черных перчаток из тончайшей кожи — теперь для обеих рук.
Асами провела пальцами по ткани. Качество было безупречным.
Портовая Мафия одевала своих псов дорого. Чтобы даже перед смертью враги видели лоск хищника, а не грязь трущоб.
– Машина внизу? – спросила она, поднимая глаза.
– Разумеется! – жизнерадостно отозвался кузен. – Наш верный водитель уже прогревает мотор и с нетерпением ждет возможности продемонстрировать тебе новые виражи на набережной!
– Передай водителю, что он свободен, – Асами взяла пакет и направилась к ширме, чтобы переодеться. – Я поеду на метро.
– На метро? – Дазай искренне удивился, вскинув брови. – Ты серьезно? Оперативник специального резерва мафии будет трястись в вагоне с сопливыми школьниками и вонючими клерками?
– В поезде нет центробежных заносов на серпантине, – донесся из-за ширмы ее глухой голос. – И там нет тебя. Этого достаточно, чтобы считать метро раем на земле.
Дазай тихо рассмеялся, прислонившись к косяку:
– Упрямая девчонка. Что ж, воля твоя. Но помни: сегодня вечером у тебя первое официальное дежурство. В полночь жду тебя в штабе. Мори-сан поручил нам проинспектировать склады контрабанды в южной гавани. Ходят слухи, что какие-то недобитки из европейских синдикатов решили проверить наши границы на прочность.
– Я буду, – коротко отозвалась она.
Шорох ткани за ширмой стих. Через минуту Асами вышла в коридор.
Новый плащ сидел идеально, подчеркивая ее худощавую, резкую фигуру. Черная повязка на глазу и серебряная шпилька в темных волосах создавали пугающий, законченный образ бойца, перешагнувшего через собственный ад. Обе руки были затянуты в черную кожу, скрывая старые шрамы от пуль и ожогов.
Она не стала прощаться с кузеном. Просто прошла мимо него, четко ступая восстановленной ногой по кафелю лазарета, направляясь к лифту.
***
До вечера оставалось четыре часа.
Иокогама встретила ее низким, свинцовым небом и холодным мартовским ветром. Весна в городе запаздывала: сырость с залива пробирала до костей, но после трех недель лазаретного хлора этот воздух казался Асами сладким, словно горный мед.
Она не поехала в свою новую квартиру. Ей незачем было туда возвращаться: пустые серые стены и стальной сейф не могли дать ей того, в чем она сейчас отчаянно нуждалась.
Она пошла пешком.
Миновав широкие проспекты делового центра, где высились зеркальные громады банков, девушка углубилась в путаницу старых кварталов. Здесь город дышал иначе: пахло жареной рыбой, дешевым углем из котельных, сырой штукатуркой и высыхающим после утреннего дождя асфальтом.
Нога держала вес уверенно. Хирург мафии знал свое дело: связки были сшиты намертво, и хотя резкие движения все еще отзывались тупым предупреждающим уколом в глубине мышцы, она могла идти ровно, не выдавая слабости.
Она безошибочно нашла тот самый узкий, грязный переулок между текстильными складами.
Покосившийся жестяной козырек. Тусклый желтый фонарь, пока еще не зажженный в дневное время. Вывеска с простыми иероглифами: «Закусочная у залива».
Колокольчик над дверью звякнул, нарушая тишину полупустого зала.
В этот предвечерний час посетителей не было. За стойкой, орудуя половником над привычным чаном с темным, пряным варевом, стоял лысеющий старик в белом фартуке.
А на дальнем табурете у стены, положив локти на потертое дерево стойки, сидел человек в дешевом песочном плаще.
Ода Сакуноске медленно повернул голову на звук колокольчика.
Его каштаново-рыжеватые волосы были всё так же взлохмачены, рядом лежал огрызок графитового карандаша и раскрытая потрепанная записная книжка.
Серые глаза мужчины скользнули по фигуре вошедшей: по дорогому темному плащу мафии, по черным кожаным перчаткам, по узкой повязке, закрывающей правую половину лица, и остановились на серебряной шпильке в ее волосах.
Ни тени шока. Ни испуга.
– Ты сменила гардероб, – негромко произнес он, закрывая книжку. – Черный цвет делает тебя старше.
Асами подошла к стойке и села на тот же деревянный табурет через одно место от него. Движение было плавным, собранным — повадки хищника, научившегося контролировать каждый сантиметр своего тела.
– Дазай выбирал, – сухо отозвалась она. – У него мания одевать всех вокруг в цвета надгробных плит.
Старик за стойкой окинул ее взглядом, покачал головой и, ничего не спрашивая, поставил перед ней толстую фаянсовую тарелку с горой риса, залитого густым, темно-коричневым карри, от которого поднимался густой, острый пар.
Рядом со стуком опустилась стеклянная креманка, доверху наполненная тертым желтым сыром.
– Хозяин помнит пожелания постоянных клиентов, – спокойно заметил Ода, пододвигая сыр к ее тарелке. – Засыпай сразу. Пока горячее, сыр успеет расплавиться и забрать на себя часть перечной горечи.
Асами посмотрела на тарелку.
Затем перевела свой единственный пурпурно-красный глаз на лицо мужчины.
Внутри нее, в самых глухих уголках души, где два года копились яд, страх и одиночество, что-то дрогнуло. Треснуло, словно тонкий лед под первыми лучами солнца. Этот человек не спрашивал, скольких людей она убила в ту ночь. Не спрашивал, почему ее лицо наполовину изуродовано слепотой. Он просто помнил, как смягчить вкус ее обеда.
Она взяла ложку левой рукой, затянутой в черную перчатку.
Пальцы двигались свободно. Тонкая кожа перчатки не мешала моторике.
– Я выжила, – тихо произнесла она, глядя на дымящийся рис.
– Я знаю, – ответил Ода. – Слухи в порту распространяются быстрее, чем крысы во время чумы. Говорят, от карателей из Киото не осталось даже пуговиц для похорон.
– Я не отдала им ее шпильку, – пальцы свободной правой руки невольно коснулись серебряного цветка сливы над ухом.
– Вижу, – он слегка кивнул. – Ей идет это место. Оно защищено.
Асами зачерпнула порцию риса с расплавленным, тягучим сыром и отправила в рот.
Жар снова обжег язык, но на этот раз огонь был мягче, приглушенный сливочной густотой сыра. Тепло медленно покатилось по пищеводу, разливаясь по уставшему, иссеченному шрамами телу глубоким, умиротворяющим покоем.
Она ела молча.
Ода не нарушал тишины. Он просто сидел рядом, постукивая огрызком карандаша по деревянной столешнице, глядя в окно, за которым начинал накрапывать мелкий, прозрачный весенний дождь. В этой тесной, пропахшей специями закусочной не было места интригам Мори Огая, не было яда Дазая и не было кровавых теней ее мертвого отца.
Здесь было просто тихо.
Когда тарелка опустела, Асами отложила ложку, аккуратно промокнула губы бумажной салфеткой и повернулась к спутнику.
– Ты всё еще собираешься написать свой роман? – спросила она. В голосе больше не было прежней колкости. Только спокойный интерес.
Ода опустил взгляд на свою потрепанную записную книжку:
– Собираюсь. Страниц пока немного. В основном заметки. Наброски характеров людей, которых я встречаю на улицах.
– Я там есть? – прямо спросила девушка, слегка прищурив левый глаз.
Ода Сакуноске помолчал пару секунд. Затем кончиками пальцев коснулся кожаной обложки тетради, и на его обычно бесстрастном лице появилась редкая, едва уловимая теплая улыбка.
– Есть, – ответил он. – Персонаж со сломанным механизмом внутри, который упорно пытается собрать себя заново из подручных материалов.
Асами фыркнула, но в этом звуке не было злости. Впервые за два года на ее бледных, иссушенных ветром губах появилась настоящая, живая усмешка.
– Скажи автору, чтобы не жалел патронов для этого персонажа, – произнесла она, поднимаясь с табурета и поправляя воротник тяжелого темного плаща. – Потому что сдаваться этот механизм не собирается.
Она бросила на стойку несколько смятых купюр за обед, кивнула старику-повару и направилась к выходу.
У самой двери Асами замерла, взявшись рукой за ручку. Колокольчик над головой тихо звякнул от сквозняка.
– Ода.
Мужчина обернулся:
– Да?
– Карри действительно паршивое, – бросила она через плечо, сверкнув пурпурным зрачком из-под черной повязки. – Но я приду на следующей неделе. Проверю, не испортился ли сыр.
Ода Сакуноске мягко кивнул:
– Дверь открыта до полуночи. Приходи.
Асами толкнула дверь и шагнула наружу.
На улице сгущались синие мартовские сумерки. Над заливом зажигались огни пяти черных монолитов Портовой Мафии — ее нового дома, ее новой клетки и ее нового арсенала.
Она знала: впереди ее ждали кровь, предательства, чудовищные приказы Мори и безумные игры Дазая. Она знала, что однажды тьма этого города попытается сожрать ее окончательно.
Но сейчас, ступая по влажному асфальту ровным, уверенным шагом, Цусима Асами не чувствовала страха.
На ее правом виске поблескивало серебро цветущей сливы. В кармане плаща мерно отщелкивал секунды разобранный и собранный заново механизм пистолета.
Она нашла свое место. Не под солнцем — под свинцовым небом Иокогамы. Место зверя, у которого есть клыки, цель и человек, помнящий ее настоящее имя.