Шёпот памяти
Искры в вакууме
– Врать ты так и не научилась, – закончил Кацуки. Его голос сорвался на низкий, хриплый рокот, вибрирующий где-то в самой глубине мощной грудной клетки.
Он не убрал палец. Напротив, он надавил сильнее, почти заставляя ее отступить на полдюйма назад к шершавой бетонной опоре, но Ноа осталась неподвижной, словно вросшая в землю гранитная скала.
– Ты можешь заливать эту чушь репортерам, можешь скармливать ее Комитету и своему ненаглядному брату, – Кацуки сузил пылающие багровые глаза, и в его зрачках отразился бледный, холодный свет ее топазовых радужек. – Но не мне. Этот вакуумный клин... ни один чертов инструктор в академии не учит такому срезу. Ты бросила его под углом ровно в сорок пять градусов с отрицательным вектором на левое плечо. Ровно так, чтобы освободить коридор под мой прямой выпад правой рукой. Мы делали это сотни раз на насыпи за речной дамбой, когда нам было по шесть лет! Ты рассекала траву, я поджигал сухостой!
– Мышечная память человека формируется на основе базовых законов биомеханики и аэродинамики, – голос Ноа звучал размеренно, словно она зачитывала параграф из учебника по прикладной кинематике, но ее пальцы под белой тканью перчаток сжались в кулаки с такой силой, что швы тихо затрещали. – Причуда взрыва всегда требует дополнительного притока кислорода для максимизации мощности детонации, однако наличие плотной полимерной преграды, такой как нити противника, рассеивает тепловую энергию. Создание искусственного разрежения — простейший способ направить ваш удар в нужную точку. Это расчет. Никакой мистики или ностальгии.
– Расчет?! – Кацуки сделал еще полшага, почти стирая разделяющее их расстояние. Жар, исходивший от его тела, был настолько плотным, что воздух между ними начал плавиться, искажая очертания предметов. – Ты среагировала за сотые доли секунды! Без команды! Без зрительного контакта! Ты знала, куда я ударю, до того, как я сам успел довернуть корпус! Хватит нести эту стерильную херню, Ноа! Посмотри на меня!
– Я смотрю на вас, Бакуго-сан, – ровно ответила она.
– Нет! – рявкнул он, и от его внезапного крика с ладони сорвалась короткая, острая искра, озарив полумрак оранжевым росчерком. – Ты смотришь сквозь меня! Будто я кусок чертового гипса! Думаешь, нацепила серебряную тряпку, заклеила свою щеку и стала неприкасаемой богиней порядка?!
Кацуки резко вскинул руку, и его пальцы замерли в миллиметре от ее левой щеки — там, где под тонкой полоской свежего шрама все еще темнела запекшаяся кровь.
– Откуда этот шрам? – выдохнул он, и в его голосе сквозь привычную ярость внезапно пробилась странная, пугающая уязвимость. – У тебя его не было. Когда ты свалилась в овраг, ты разбила нос и ободрала локти, но на лице у тебя не было ни единой царапины. Кто это сделал? Этот белобрысый кукольник?
Взгляд Ноа на мгновение дрогнул.
Это было едва заметно — микроскопическое расширение зрачков, мимолетная судорога век. Но для Бакуго, чей боевой интеллект был заточен на чтение микровыражений противника в пылу смертельной схватки, этого было более чем достаточно.
Она не помнила. Но ее тело помнило все.
– Руки убрал. Живо.
Голос Шинджиро прозвучал не просто холодно — он нес в себе смертельную угрозу шторма пятой категории.
Шестнадцатый номер появился словно из ниоткуда. Воздушный барьер, вставший между Кацуки и Ноа, ударил третьего номера в грудь с плотностью дубового бревна, заставляя Бакуго сделать два шага назад. Асфальт под подошвами Динамита жалобно взвизгнул.
Шинджиро встал между ними, расправив широкие плечи. Его небесно-голубые глаза были темнее грозового неба над открытым морем. На скулах мужчины ходили желваки.
– Ты глухой, Бакуго? – негромко, с пугающим спокойствием спросил Хошики-старший. – Моя сестра дала тебе исчерпывающий ответ. Твое присутствие в зоне оцепления нарушает субординацию. Если ты не уберешься в свой сектор сию секунду, я лично подам рапорт об агрессивном преследовании и физической угрозе герою из высшего эшелона.
Кацуки медленно выпрямился. Его пальцы снова опустились к бедрам, но мышцы спины были натянуты, как стальные тросы. Он даже не взглянул на защитный ветровой барьер Шинджиро — его взгляд был прикован к лицу мужчины.
– Рапорт? – Бакуго оскалился в ядовитой, жестокой усмешке. – Подай, Фён. Давай, беги жаловаться комиссарам. Расскажи им, как Великий Взрывокиллер задает неудобные вопросы. А заодно расскажи им, почему в медицинских отчетах префектуры Сидзуока за тот год нет ни слова об автомобильной аварии, в которой якобы погибли твои предки.
Шинджиро не дрогнул. Но Ноа, стоявшая за его правым плечом, ощутила, как температура воздуха вокруг ее брата упала на несколько градусов. Для стихийных пользователей ветра падение температуры означало лишь одно: крайнюю степень скрытого эмоционального шока.
– Наш семейный статус не подлежит публичному обсуждению, – отрезал Шинджиро. – Пошел вон.
– Шин, – негромко произнесла Ноа.
Она вышла из-за его спины, аккуратно коснувшись локтя брата затянутой в белое перчаткой. Ее лицо снова было маской совершенного спокойствия.
– Нам пора в оперативный штаб. Бригада скорой помощи ожидает подтверждения транспортировки последних гражданских лиц.
Она повернулась к Кацуки. Топазовые глаза девушки казались абсолютно прозрачными в свете синих полицейских маячков.
– Благодарю за содействие в нейтрализации угрозы обрушения, Динамит-сан. Ваши атакующие параметры соответствуют высочайшим стандартам героя третьей ступени. Надеюсь, в будущем наше взаимодействие будет согласовываться протоколами координационного центра. Всего доброго.
Она развернулась и пошла к служебному внедорожнику агентства. Ее походка была легкой, пружинистой, шаги — выверенными до миллиметра. Синяя накидка колыхалась в такт движению, словно знамя на затихающем ветру.
Шинджиро бросил на Бакуго последний, предупреждающий взгляд, в котором читалось неприкрытое обещание свернуть третьему номеру шею при следующей попытке приблизиться, и последовал за сестрой.
Кацуки остался стоять один на полуразрушенном перекрестке.
Вокруг сновали офицеры полиции, санитары тащили носилки, Акеми что-то яростно втолковывала следователю, размахивая пушистым рыжим хвостом. Никто не смел подходить к третьему номеру ближе чем на десять метров — от него буквально веяло концентрированной смертью.
Кацуки медленно поднял руку к лицу и провел тыльной стороной ладони по губам.
– «Динамит-сан»... – прошептал он, и его зубы скрипнули так громко, что стоявший неподалеку патрульный инстинктивно схватился за кобуру. – Ну погоди, ветродуйка. Ты вспомнишь. Даже если мне придется спалить все твои чертовы архивы дотла.
***
Штаб-квартира агентства «Бриз» в Маруноути в четыре часа дня напоминала полевой госпиталь, совмещенный с аналитическим центром кризисного реагирования.
На тридцать пятом этаже, в медицинском блоке агентства, царил мягкий рассеянный свет. В воздухе тонко пахло ромашкой, озоном и антисептиком.
Ноа сидела на краю смотровой кушетки. Верхняя часть ее серебряного комбинезона была расстегнута и спущена до пояса, открывая ключицы и левое плечо. Тонкая, изящная шея, четко очерченные линии мышц спины — тело бойца, доведенное до совершенства ежедневными изнурительными тренировками.
Над ее левой щекой замерли узкие ладони Акари.
Нимб над головой невесты Шинджиро ровно пульсировал теплым золотистым светом. Два небольших белоснежных крыла за ее спиной чуть подрагивали, рассыпая в полумраке кабинета микроскопические искры целительной энергии.
– Тебе повезло, что Акатоми использовал органические нити низкого натяжения, – тихо произнесла Акари, ее зеленые глаза были полны неподдельной тревоги. – Если бы они были армированы титановым волокном, ударная волна рассекла бы тебе сонную артерию при таком ветровом сопротивлении. Ноа, ты перегружаешь связки причуды.
– Уровень эффективности составил девяносто восемь процентов, – монотонно ответила девушка, глядя перед собой на белый пластиковый шкаф с медикаментами. – Потери среди гражданского населения равны нулю. Разрушение инфраструктуры локализовано в пределах аварийного ангара номер три. Это допустимая цена.
– А твоя собственная жизнь — это тоже «допустимая цена»? – мягко, но настойчиво спросила Акари.
Ее ладонь плавно опустилась на щеку Ноа. Теплый свет заструился сквозь кожу. Тонкая алая царапина на месте старого рубца затянулась за считанные секунды, оставив после себя лишь бледную полоску.
– Ты закрыла этих людей собой, зная, что крыша рухнет. Ты знала, что не сможешь одновременно держать свод и защищаться от Рюсея. Если бы Бакуго не появился...
– Он появился, – отрезала Ноа. – Это случайная флуктуация оперативной обстановки.
Акари вздохнула, опуская руки. Ее крылья мягко сложились за спиной.
– Ноа-тян. Я знаю Шинджиро шесть лет. Я знаю его лучше, чем кто-либо другой в этом городе. И я знаю, как он на тебя смотрит.
Ноа медленно повернула голову. Ее топазовые глаза встретились с взглядом целительницы.
– И как же он на меня смотрит, Акари-сан?
– Как на драгоценную вазу, которую склеили из осколков, но любая трещина может превратить ее обратно в пыль, – целительница присела на вращающийся табурет рядом с кушеткой, ее длинные золотистые волосы скользнули по плечам. – Он любит тебя больше жизни. Когда родители погибли, ему было всего шестнадцать. Он был мальчишкой, Ноа! Студентом первого курса, у которого на руках оказалась травмированная шестилетняя сестра, потерявшая память и едва не уничтожившая собственную больничную палату неконтролируемым ураганом. Все, что он делал все эти восемнадцать лет... он делал это только ради того, чтобы спасти тебя от этой боли.
– Защита, основанная на ложных данных, является тактической ошибкой первой категории, – пальцы Ноа медленно легли на ее колени. – Рано или поздно искаженная информация входит в резонанс с реальностью. И тогда система рушится.
– Ты винишь его? За то, что он скрыл от тебя Бакуго? За то, что увез на Север?
Ноа замолчала.
Она вспомнила, как в детстве, во время свирепых снежных бурь на полигонах Хоккайдо, Шинджиро садился на край ее футона и читал ей сказки вслух до тех пор, пока вой ветра за окном не переставал вызывать у нее приступы паники. Она помнила, как его руки, иссеченные тренировочными порезами от собственной тяжелой причуды, бережно завязывали ей шарф перед выходом на мороз. Он никогда не повышал на нее голос. Он никогда не требовал от нее величия. Это она сама, сцепив зубы, карабкалась на вершину геройского олимпа, стремясь доказать, что ее сломанный разум не является обузой для старшего брата.
– Я не виню его, – произнесла Ноа так тихо, что Акари едва расслышала сквозь мягкий шелест вентиляции. – Я пытаюсь понять уравнение, в котором мне восемнадцать лет подсовывали неверные переменные.
Дверь в медицинский блок распахнулась без стука.
На пороге стояла Акеми. Ее оранжевая грива была растрепана еще сильнее обычного, на щеке темнело пятно копоти, но лаймовые глаза лисицы горели лихорадочным, опасным огнем.
– Акари-сан, выйдите на минутку, – быстро бросила Акеми, закрывая за собой дверь на электронную защелку. – Пожалуйста. Это касается внутренней безопасности агентства.
Акари нахмурилась, но, взглянув на напряженное лицо подруги Ноа, молча кивнула. Она поднялась, поправила медицинский халат и мягко коснулась плеча Ноа:
– Не закрывайся в себе. Правда иногда ранит сильнее, чем причуда злодея, но от нее хотя бы не гниют старые раны.
Когда дверь за целительницей закрылась, Акеми метнулась к кушетке. Ее хвост нервно бил по голенищам сапог. Она достала из потайного кармана бронежилета компактный портативный накопитель информации и сжала его в ладони.
– Ты нашла что-то, – констатировала Ноа, натягивая верх комбинезона и методично застегивая серебряную молнию до самого горла.
– Я не просто нашла, Ноа. У меня шерсть дыбом стоит последние полчаса, – Акеми нервно прижала уши к голове и понизила голос почти до шепота. – Помнишь того следователя из особого отдела, который крутился возле ангара? Это Цукаучи-младший. Мой старый знакомый по академии на Хоккайдо. Я попросила его сделать неофициальный запрос по закрытым базам префектуры Сидзуока. По старым закрытым серверам полиции, которые не успели оцифровать после войны.
– И?
– Никакой автомобильной аварии не было, Ноа, – Акеми протянула ей накопитель. Ее пальцы слегка подрагивали. – Восемнадцать лет назад, шестнадцатого октября, в частном секторе на окраине Мусутафу произошло нападение на резиденцию семьи Хошики. Нападавших было четверо. Все они принадлежали к радикальной ячейке под названием «Кровное затмение» — предтече нынешней организации Акатоми Рюсея. Твой отец, Хошики Кэндзи, погиб на месте. Твоя мать... она скончалась от потери крови по дороге в реанимацию.
В комнате стало трудно дышать. Воздух вокруг Ноа замер, перестав двигаться вовсе.
– Продолжай, – приказала она. Голос звучал ровно, но в нем прорезался тот самый страшный, металлический отзвук, который появлялся перед сходом лавины.
– Когда полиция прибыла на место, особняк был разрушен до основания, – Акеми сглотнула, ее лаймовые глаза блестели от выступивших слез. – Но не злодеями. Разрушения носили концентрический характер. Эпицентром была детская комната на втором этаже. Твоя причуда... шестилетняя ты устроила там локальный ураган мощностью в категорию «катастрофа». Ты разорвала двоих нападавших в клочья на месте. Буквально. Оставшиеся двое сбежали, унося раненого малолетнего сына своего лидера — Рюсея.
Ноа медленно подняла правую руку и посмотрела на свои пальцы. Белая тонкая кожа перчатки. Безупречные линии.
Она убила двоих человек, когда ей было шесть лет.
*«Закричи для меня, маленькая птичка...»*
Слова из утреннего кошмара вспыхнули в ее сознании с ослепляющей, адской четкостью. Кровь на семейной фотографии. Звук разрываемой плоти. И свист ветра — дикого, беспощадного, превращающего все живое в кровавую пыль.
– А Шинджиро? – выдавила она.
– Шин примчался из Юэй через сорок минут после трагедии, – продолжала Акеми, нервно теребя кончик своего хвоста. – Он нашел тебя среди руин. Ты была без сознания, с тяжелейшим кровоизлиянием в лобные доли мозга от колоссальной перегрузки причуды. Врачи сказали, что ты либо не выживешь, либо останешься растением. И тогда Шинджиро пошел на сделку.
– С кем?
– С Геройским Комитетом. И с семьей Бакуго.
Ноа резко вскинула голову.
– При чем здесь семья Бакуго?
– Их дом стоял на соседней улице! – воскликнула Акеми, забыв об осторожности. – Твои родители дружили с Бакуго Мицуки и Масару! Ты росла вместе с их сыном с пеленок! В отчете написано, что маленький Кацуки был первым, кто побежал к вашему дому, когда раздались крики. Его перехватил патруль прямо у пылающего забора. Он видел, как выносили тела твоих родителей. Он видел, как тебя, залитую кровью, грузили в реанимобиль!
Акеми перевела дух, ее грудь тяжело вздымалась.
– Шинджиро умолял Комитет стереть записи. Он боялся, что уцелевшие боевики клана Акатоми вернутся за тобой, чтобы завершить месть или использовать твою разрушительную мощь. Комитет зачистил данные, присвоил делу гриф высшей секретности, а семье Бакуго и Мидория полиция строго-настрого приказала молчать ради твоей безопасности, объявив официальную версию: семья срочно эвакуирована по программе защиты свидетелей. Шинджиро забрал тебя и увез на другой конец Японии, к родне отца. Он заставил тебя поверить в автокатастрофу, чтобы избавить твою детскую психику от кошмара того, что ты пережила... и того, что ты сделала.
Ноа сидела абсолютно неподвижно.
Мир вокруг нее рушился. Каждая опора, каждая логическая цепочка, на которой она строила свою жизнь последние восемнадцать лет, рассыпалась в серый, ядовитый пепел.
Она не была хладнокровным тактиком от природы. Ее хладнокровие было всего лишь искусственным панцирем, который вырастил для нее старший брат, чтобы удержать монстра внутри. Она не была сиротой из провинции. Она была живым оружием, выжженным изнутри собственной трагедией.
И мальчик с пепельными волосами и запахом жженой карамели... он не был фантомом.
Он помнил ее настоящую. Ту, которая еще умела смеяться, спорить до разбитых коленок и жить, не сверяясь со статистическими таблицами рисков.
– Ноа... – тихо позвала Акеми, испугавшись мертвенной бледности подруги. – Ты как?
– Я в порядке, – ответила Ноа.
Ее голос прозвучал на удивление спокойно. Ни единой слезинки не появилось в ее топазовых глазах. Но воздух в кабинете вдруг задрожал от тонкого, пронзительного звона — лампы дневного света под потолком покрылись сетью микроскопических трещин от внезапного перепада давления.
Она поднялась с кушетки, взяла со стола свой коммуникатор и накинула на правое плечо сапфировую накидку.
– Где сейчас Шинджиро?
– В своем кабинете на сороковом этаже, – пробормотала Акеми, инстинктивно отступая к двери. – Ноа, прошу тебя, не делай глупостей...
– Я никогда не совершаю глупостей, Акеми, – Ноа прошла мимо подруги, не оборачиваясь. – Я лишь исправляю погрешности в расчетах.
***
На сороковом этаже пахло грозой.
Кабинет главы агентства Фёна был просторным, обставленным тяжелой мебелью из темного дерева. Шинджиро стоял у огромного окна во всю стену, глядя на вечерний Токио. Огни мегаполиса мерцали миллионами светлячков, но лицо тридцатичетырехлетнего мужчины было темнее ночи. В руке он держал стакан с виски, к которому так и не притронулся.
Дверь за спиной распахнулась без предупреждающего сигнала селектора.
Шинджиро не обернулся. Он знал эту поступь. Знал дыхание этого ветра.
– Акари сказала, что твоя рана затянулась, – произнес он глухо. – Тебе следовало поехать домой. Я вызвал дополнительную охрану к жилому комплексу.
– Сколько жизней ты у меня отобрал, Шин?
Вопрос прозвучал просто. Без крика, без истерики, без надрыва. Но Шинджиро вздрогнул всем телом, словно под ребра ему вогнали ледяной стилет.
Стакан в его руке треснул. Темный янтарный алкоголь потек по пальцам, смешиваясь с мелкими осколками стекла, но мужчина даже не поморщился. Он медленно повернулся к сестре.
Ноа стояла посреди кабинета. Ее руки были свободно опущены вдоль тела, но вокруг ее предплечий уже вились едва заметные спирали сжатого, свистящего воздуха.
– Ты знаешь, – это был не вопрос. Лицо Шинджиро постарело на десять лет за одну секунду.
– Я знаю про Мусутафу. Про шестнадцатое октября. Про отца. Про маму, – каждое ее слово падало в тишину кабинета подобно свинцовой гире. – Про то, как ты выскреб меня из кровавого месива на втором этаже. И про Бакуго Кацуки.
Шинджиро медленно опустил покалеченную руку. Стекло со звоном посыпалось на паркет.
– Я должен был это сделать, – его голос дрожал, в нем рвалась наружу многолетняя, удушающая боль. – Ты не помнишь, Ноа! Ты не помнишь, каково это было! Тебе было шесть лет! Ты кричала три дня подряд в реанимации, не приходя в сознание, и каждый раз, когда ты открывала рот, стены палаты трескались от твоего ветра! Твои сосуды в глазах полопались, ты захлебывалась собственной кровью! Врачи сказали, что твой мозг буквально выжигает память, чтобы спастись от болевого шока!
Он сделал шаг к ней, его небесно-голубые глаза были полны отчаяния:
– Что я должен был сделать?! Сказать тебе правду, когда ты очнулась?! Напомнить шестилетней девочке, как пули пробивали грудь нашей матери?! Оставить тебя там, где каждый угол, каждый чертов сосед напоминал бы тебе об этой бойне?! Где клан Акатоми выслеживал тебя каждую секунду?!
– Ты сделал из меня инвалида, Шин, – тихо, безжалостно произнесла Ноа.
Она сделала шаг вперед, и под ее сапогом воздух жалобно застонал.
– Ты стер мое детство. Ты заставил меня жить в выдуманной реальности, где мои родители погибли в безликой аварии, а люди, которые любили меня, превратились в чужаков. Ты заставил семью Бакуго хоронить меня заживо! Кацуки... ты хоть представляешь, через что прошел этот мальчик, глядя на оцепленный пепелище нашего дома?!
– Мне плевать на Бакуго! – сорвался на крик Шинджиро, и его «Шквальный ветер» с яростным ревом взметнулся под потолок кабинета, опрокидывая кресла и срывая шторы с петель. – Плевать на его гордость! Плевать на его сопли! Моей единственной задачей было сохранить тебе жизнь! Ты выжила! Ты стала героем! Ты стоишь передо мной — живая, сильная, непобедимая!
– Я стою перед тобой пустая! – впервые в жизни Ноа повысила голос.
Это не был крик. Это был удар колокола.
Воздушная волна, вырвавшаяся из ее груди, мгновенно подавила шквал Шинджиро. Тяжелый дубовый стол отбросило к стене, бумаги закружились в белом смерче.
– Я каждую ночь просыпаюсь в собственной крови, потому что мои кошмары пытаются пробиться сквозь стену лжи, которую ты воздвиг вокруг меня! – ее топазовые глаза сверкали диким, первобытным огнем. – Я режу собственное лицо во сне, потому что мое подсознание помнит запах пороха и крови, а мой разум твердит мне про «автомобильную катастрофу»! Ты не спас меня, Шин. Ты просто запер меня в стеклянной клетке и назвал это защитой.
Шинджиро замер. Его руки бессильно опустились. Вся его ярость, весь его героический статус шестнадцатого номера растаяли без следа, оставив лишь сломленного, измученного мужчину, чей величайший подвиг обернулся величайшим грехом.
– Ноа... – прошептал он, и по его щеке скатилась одинокая слеза. – Прости меня.
Ноа долго смотрела на него. Ее дыхание медленно выравнивалось. Воздушные вихри вокруг ее рук начали затихать, превращаясь в легкий, прохладный шелест.
– Я благодарна тебе за то, что ты не бросил меня тогда, – произнесла она, и ее голос снова стал холодным, отстраненным, чужим. – Ты был прекрасным опекуном. Но с этой секунды ты больше не будешь принимать за меня решения. Ни как мой брат. Ни как старший герой.
Она развернулась к выходу.
– Куда ты? – с тревогой спросил Шинджиро, делая шаг вслед за ней. – Акатоми в городе. Он охотится за тобой. Он знает, что ты вернулась!
– Пусть приходит, – бросила Ноа через плечо, даже не замедлив шаг. – На этот раз в комнате не будет испуганной шестилетней девочки. Я встречу его сама.
Двери кабинета захлопнулись за ней с глухим, окончательным щелчком.
***
Полночь накрыла Токио тяжелым полотном из холодного дождя и низких туч.
Крыша заброшенной радиовышки на границе Четвертого сектора и района Минато возвышалась над городом на сто пятьдесят метров. Отсюда открывался вид на залив, на бесконечные цепочки огней скоростных магистралей и на темные, молчаливые промышленные ангары, где еще утром гремели взрывы.
Дождь хлестал по металлическим балкам вышки, но вокруг женской фигуры в серебряном комбинезоне капли воды закручивались в воздухе, не касаясь ткани. Тончайший купол «Яростного шепота» отталкивал влагу, создавая вокруг Ноа сухое, изолированное пространство.
Она стояла на самом краю открытой площадки, глядя в бездну ночного города.
В ее руке был старый, потрепанный снимок, переданный Акеми вместе с накопителем. Маленькая карточка из полицейского архива.
На ней двое детей сидели на поваленном стволе сосны. Мальчик с колючими пепельными волосами, с содранной коленкой и гордым, наглым оскалом победителя, держал в руках пойманного жука-носорога. А рядом с ним сидела девочка с растрепанным кобальтовым хвостом, хмурила брови и пыталась сдуть прядь волос со лба коротким порывом ветра, явно раздосадованная тем, что жук достался не ей.
Под снимком стояла дата: *12 августа.* За два месяца до бойни.
Шорох гравия и резкий хлопок детонации за спиной не заставили ее вздрогнуть.
Воздух позади нее мгновенно нагрелся. Знакомый до боли, яростный запах жженого сахара и нитроглицерина вытеснил запах осеннего дождя.
– Какого черта ты торчишь здесь под ливнем, ветродуйка? – раздался грубый, хриплый голос из темноты.
Ноа не убрала фотографию. Она медленно перевела взгляд на силуэт, шагнувший из тени служебной будки лифта.
Бакуго Кацуки был без геройского снаряжения. Простые черные армейские штаны, тяжелые ботинки, черная толстовка с капюшоном, брошенным на широкие плечи. Его светлые волосы промокли насквозь и липли ко лбу, но багровые глаза горели все тем же неугасимым, опасным огнем.
– Как вы меня нашли, Бакуго-сан? – тихо спросила она, не поворачивая головы.
– Я знаю, как звучит твой чертов ветер, – Кацуки подошел ближе, останавливаясь в паре шагов от нее, игнорируя ее защитный купол. Тепло его тела было настолько сильным, что дождевые капли испарялись, едва коснувшись ткани его толстовки. – Он воет точно так же, как восемнадцать лет назад, когда ты злилась, что не можешь обогнать меня на переправе.
Он опустил взгляд на ее пальцы, сжимающие край архивного снимка.
Зрачки Кацуки сузились. Вся спесь, вся напускная агрессия на мгновение слетела с третьего номера, обнажив застарелую, не зажившую рану.
– Значит... ты вспомнила? – его голос впервые прозвучал глухо, почти без привычного рычания.
Ноа медленно покачала головой.
– Нет.
Она повернулась к нему всем корпусом. Дождевые капли скользили по невидимой границе ее ветрового барьера между ними.
– Я не вспомнила лица родителей. Я не вспомнила, как звучал голос матери. Я не помню, как мы бегали по тому лесу. Но я знаю факты. Мой брат скрыл правду. Он пытался защитить меня от ужаса той ночи.
Кацуки издал короткий, ядовитый смешок, запрокинув голову к свинцовому небу.
– Защитить... – прорычал он сквозь зубы. – Чертов трус. Он сбежал, утащив тебя, как ворованную вещь! Знаешь, каково мне было?! Мне было шесть лет, Ноа! Я стоял у вашей калитки, сжимая в кармане гребаный фейерверк, который стащил у старика, чтобы показать тебе новую искру! А там... там были мешки с телами! И менты, которые сказали мне: «Ее больше нет, мальчик. Забудь это имя».
Он шагнул вперед, взламывая ее ветровой барьер силой своего присутствия. Воздух между ними