← Назад к обзору

Случайность, изменившая жизни

Отзвуки тишины и пламя примирения

Ноябрьский ветер в Сеуле не знал пощады. Он пробирался под куртки, кусал за щеки и, казалось, выдувал последние капли тепла из отношений, которые еще недавно казались незыблемыми. Спустя месяц после того, как восемь судеб переплелись в тугой узел, наступил период, которого никто не ждал — период «великого остывания». Браслеты на запястьях, обычно сиявшие яркими цветами, теперь тускло мерцали, отражая внутренний разлад своих владельцев.

В музыкальной студии колледжа было душно от невысказанных обид. Джисон сидел перед синтезатором, бессмысленно нажимая на одну и ту же клавишу. Минхо стоял у окна, скрестив руки на груди. Его фиолетовая челка закрывала глаза, в которых застыл лед.

– Ты снова это сделал, Джисон, – голос Минхо был тихим, но в нем слышалась опасная вибрация. – Ты снова закрылся в себе и не сказал мне, что у тебя проблемы с сессией. Ты предпочел врать, что гуляешь с Феликсом, пока сидел здесь до рассвета.

– Я не хотел тебя грузить! – Джисон резко развернулся на стуле. Его щеки горели не от радости, а от раздражения. – У тебя свои репетиции, свои экзамены. Ты и так постоянно контролируешь каждый мой шаг. Иногда мне нужно просто... пространство!

– Пространство? – Минхо горько усмехнулся, глядя на свой браслет, который стал грязно-серым. – Мы соулмейты, Хан. Твое пространство — это мое пространство. Если ты мне не доверяешь, зачем всё это было нужно?

– Может, система просто ошиблась? – выпалил Джисон, и в ту же секунду пожалел об этом.

Минхо замер. Его взгляд стал таким холодным, что Джисону захотелось сжаться в комок. Не сказав ни слова, альфа развернулся и вышел, с грохотом захлопнув дверь.

Тем временем в тренажерном зале Бан Чан и Чанбин стояли друг напротив друга, разделенные невидимой стеной.

– Я просто прошу тебя быть осторожнее, Бинни! – Чан сорвался на крик, что бывало крайне редко. – Ты полез в драку с теми парнями из инженерного корпуса, даже не дождавшись меня! Ты мог пострадать!

– Я омега, Чан, а не фарфоровая кукла! – Чанбин ударил кулаком по боксерской груше, та качнулась, едва не задев альфу. – Ты душишь меня своей опекой. Я чувствую себя не твоим партнером, а домашним питомцем, которого выгуливают на поводке!

– Это не поводок, это забота! – Чан схватился за голову. – Ты хоть понимаешь, что я чувствую через браслет, когда ты в опасности? Это физическая боль!

– Тогда, может, нам стоит снять эти чертовы браслеты, если они доставляют тебе столько боли? – огрызнулся Чанбин и, подхватив сумку, вылетел из зала, оставив Чана в полной тишине, нарушаемой лишь скрипом качающейся груши.

В библиотеке, где всегда царил покой, Сынмин и Чонин вели самую тихую и самую жестокую ссору в их жизни.

– Ты ведешь себя как ребенок, Чонин, – Сынмин даже не смотрел на него, методично перелистывая страницы учебника. – Твои постоянные попытки привлечь внимание и капризы мешают мне сосредоточиться. У нас экзамен через два дня.

– Ах, я мешаю великому Ким Сынмину? – прошептал Чонин, но его голос дрожал от сдерживаемых слез. – Для тебя книги всегда были важнее, чем то, что я чувствую. Ты холодный сухарь, Сынмин. Ты любишь свои знания больше, чем меня.

– Возможно, книги просто логичнее и предсказуемее, чем твои истерики, – холодно бросил Сынмин.

Чонин вскочил, опрокинув стул. Шум эхом разнесся под сводами библиотеки. Он ничего не сказал, просто бросился прочь, чувствуя, как оранжевый браслет жжет запястье холодом.

А в художественной мастерской Хёнджин и Феликс стояли среди разбросанных холстов.

– Ты обещал, что мы пойдем на выставку вместе! – Феликс всплеснул руками. – Я ждал тебя два часа!

– Я забыл, Ликс! У меня был творческий кризис, я заперся в мастерской и отключил телефон! – Хёнджин раздраженно откинул кисть в сторону, оставив на полу кляксу черной краски. – Ты постоянно требуешь внимания. Я художник, мне нужно одиночество!

– Одиночество? – Феликс горько улыбнулся, вытирая слезу, скатившуюся по щеке. – Ты называешь одиночеством игнорирование человека, который тебя любит? Ты «Холодный принц», Хёнджин. И, кажется, твое сердце действительно изо льда.

Феликс развернулся и ушел, оставив Хёнджина один на один с его незаконченным портретом, на котором Феликс выглядел таким счастливым, каким уже не был последние несколько дней.

Вечер опустился на город тяжелым покрывалом. Все восемь парней разошлись по разным углам Сеула, пытаясь убедить себя, что им лучше в одиночестве. Но магия соулмейтов работала иначе. Тишина не приносила покоя — она приносила пустоту.

Джисон сидел на крыше их общего дома, кутаясь в тонкую куртку. Ветер выбивал слезы, а в голове крутились слова Минхо. Он посмотрел на свой браслет — он был почти черным. Пустота в груди была такой огромной, что ее невозможно было заполнить музыкой.

– Холодно здесь, – раздался знакомый голос.

Джисон вздрогнул. Минхо стоял позади, держа в руках две чашки горячего кофе и теплый плед.

– Я думал, ты не придешь, – прошептал Джисон, не оборачиваясь.

– Я не мог не прийти, – Минхо подошел ближе и накинул плед на плечи омеги, садясь рядом. – Мой браслет передавал мне, что ты замерзаешь. И я не про температуру, Хани.

Джисон всхлипнул и уткнулся лицом в ладони.

– Прости меня, Минхо. Я дурак. Я просто боялся, что если я покажусь тебе слабым или неудачником, ты разочаруешься во мне.

– Глупая белка, – Минхо притянул его к себе, обнимая так крепко, что, казалось, они срослись. – Я люблю тебя не за твои успехи. Я люблю тебя за то, что ты — это ты. Со всеми твоими страхами и ночными посиделками в студии. Просто... не оставляй меня за дверью своей души. Там слишком темно без тебя.

Джисон поднял взгляд, и в полумраке крыши фиолетовый браслет Минхо вдруг вспыхнул мягким, лавандовым светом.

– Я больше не буду, – пообещал Джисон, прижимаясь к губам альфы. Этот поцелуй на вкус был как горячий кофе и прощение.

В парке неподалеку Бан Чан нашел Чанбина на их любимой скамейке у пруда. Омега сидел, уставившись в воду, и его плечи мелко дрожали.

– Бинни, – Чан сел на корточки перед ним, беря его руки в свои. – Посмотри на меня.

– Уходи, Чан, – буркнул Чанбин, но рук не отнял.

– Не уйду. Я понял, что был неправ. Я пытался защитить тебя от всего мира, но в итоге защитил тебя от самой жизни. Я забыл, что ты — боец. И я полюбил тебя именно за твою силу.

Чанбин поднял глаза, полные слез.

– Я просто хочу, чтобы ты доверял мне, Чан. Чтобы ты знал: я справлюсь. Но мне нужно знать, что ты будешь рядом, когда я захочу просто быть собой, а не воином.

– Я всегда буду рядом, – Чан прижал ладони Чанбина к своим щекам. – Обещаю, я ослаблю хватку. Но позволь мне иногда просто держать тебя за руку.

Синий браслет на руке Чана вспыхнул ярким ультрамарином, и Чанбин, не выдержав, бросился в его объятия, сбивая альфу с ног прямо на траву. Они смеялись и плакали одновременно, чувствуя, как холод уходит.

В библиотеке Сынмин так и не перевернул ни одной страницы после ухода Чонина. Он сидел, глядя в одну точку, пока не понял, что буквы расплываются перед глазами. Он не мог дышать без этого «раздражающего лисенка».

Он нашел Чонина в университетском саду, под старым кленом. Младший сидел на корточках, рисуя что-то прутиком на земле.

– Чонин-а, – тихо позвал Сынмин.

– Пришел проверить, не нарушаю ли я тишину кампуса? – съязвил Чонин, но в его голосе не было злости, только усталость.

Сынмин сел на землю рядом с ним, не заботясь о своем дорогом пальто.

– Я пришел сказать, что я идиот. Ты прав, я прячусь за книгами, потому что чувства пугают меня своей нелогичностью. Но самая большая нелогичность в моей жизни — это то, как сильно я скучаю по тебе даже через пять минут после ссоры.

Чонин замер, прутик выпал из его рук.

– Ты... ты правда так думаешь?

– Я думаю, что без твоих «истерик», как я их назвал, мой мир станет просто серой стопкой бумаги. Ты — мой цвет, Чонин. Прости, что я пытался тебя приглушить.

Чонин улыбнулся, и его ямочки на щеках, казалось, осветили ночной сад. Он прижался к Сынмину, и оранжевый браслет вспыхнул теплым янтарным светом, согревая их обоих.

Хёнджин нашел Феликса в танцевальном зале. Музыки не было, Феликс просто сидел на полу в центре зала, глядя на свое отражение в огромных зеркалах.

– Ликс, – Хёнджин вошел осторожно, боясь спугнуть тишину.

– Ты закончил свое одиночество? – Феликс даже не повернулся.

Хёнджин подошел и сел позади него, обнимая со спины и кладя подбородок на плечо омеги.

– Мое одиночество — это ад, если в нем нет тебя. Я рисовал тебя сегодня весь день, Феликс. И понял, что никакие краски не передадут то, как ты светишься, когда смеешься. Я был эгоистом. Я оправдывал свою холодность искусством, но настоящее искусство — это то, что мы построили вместе.

Феликс повернул голову, и их взгляды встретились в зеркале.

– Хван Хёнджин, если ты еще раз забудешь о нашем свидании из-за «кризиса», я раскрашу все твои холсты в розовый цвет, – пригрозил Феликс, но в его глазах уже плясали искорки прощения.

– Я согласен даже на розовый, если ты будешь рядом, – прошептал Хёнджин, целуя Феликса в шею, прямо там, где пульсировала жизнь.

Золотой браслет вспыхнул ослепительным сиянием, отражаясь в зеркалах и заполняя весь зал светом.

Позже той же ночью все восемь парней снова встретились на той самой крыше. Никто не сговаривался, их просто привело туда общее чувство облегчения. Они стояли группами, обнимая своих соулмейтов, и смотрели на ночной Сеул.

– Знаете, – подал голос Бан Чан, обнимая Чанбина. – А ведь ссориться — это тоже часть резонанса.

– Ужасная часть, – буркнул Джисон, удобнее устраиваясь в объятиях Минхо. – Мой браслет до сих пор чешется.

– Это потому, что ты слишком много нервничал, – Минхо легонько укусил его за ухо. – Но посмотри, как они светятся сейчас.

Действительно, в темноте крыши восемь браслетов создавали невероятную палитру. Фиолетовый, синий, оранжевый и золотой цвета сливались в единый поток света, который казался намного ярче, чем огни города внизу.

– Мы разные, – сказал Сынмин, прижимая к себе Чонина. – Мы альфы и омеги, мы художники и музыканты, мы тихие и шумные. И ссоры будут случаться. Но теперь я знаю: тишина без вас — это самое страшное наказание.

– Больше никакой тишины, – Феликс поднял свою руку, переплетенную с рукой Хёнджина. – Только симфония. Даже если иногда она звучит на повышенных тонах.

– Главное, чтобы в конце мы всегда возвращались к этой мелодии, – добавил Хёнджин.

Они стояли на крыше, восемь молодых людей, чьи сердца были связаны не только древней магией, но и чем-то гораздо более важным — умением прощать и слышать друг друга за шумом собственных обид. Ветер всё еще был холодным, но им было тепло. Потому что в этом огромном мире они нашли тех, кто готов был делить с ними и тишину, и бурю.

– Ну что, – Минхо хитро улыбнулся, глядя на друзей. – Кто последний до кофейни, тот оплачивает всем десерты?

– Эй! Это нечестно, у тебя самые длинные ноги! – закричал Джисон, но уже сорвался с места.

Вся компания с громким смехом и топотом бросилась к выходу с крыши. Ссора осталась позади, как старый холст, на котором поверх серых красок нанесли новые, невероятно яркие мазки. Жизнь продолжалась, и теперь они знали точно: их браслеты никогда не погаснут, пока в их сердцах живет этот резонанс.

Сеул спал, но на одной из его улиц восемь парней бежали навстречу новому дню, и их смех был самой красивой музыкой, которую когда-либо слышал этот город. Метки на их запястьях мерцали в такт их шагам, подтверждая простую истину: соулмейты — это не те, кто никогда не ссорится, а те, кто всегда находит дорогу обратно.