← Назад к обзору

Создатель

Шепот первозданной ночи

Жизнь в пентхаусе Юкио текла по своим, особым законам, которые Сон Джинву принимал с жадностью человека, долгое время бродившего по пустыне. Здесь не было бесконечных отчетов Ассоциации, не было удушающего чувства долга перед всем человечеством и, что самое главное, не было той ледяной тишины, которая поселилась в его сердце после разрыва с Хэ Ин.

Вместо этого его дни теперь были наполнены смехом Амалии, запахом персикового чая и незримым, но ощутимым присутствием Юкио — существа, которое пугало и восхищало его одновременно. Джинву чувствовал себя живым. По-настоящему живым, а не просто могущественной оболочкой, поддерживающей мировой порядок.

Но вместе с этой полнотой жизни пришло и другое чувство. Оно росло внутри него, как темное пламя, которое не могли потушить ни тренировки с Сухо, ни забота о малышке. Джинву хотел Юкио. И это желание не ограничивалось простым уважением к Творцу или благодарностью за спасение. Его тянуло к нему физически, магически, на уровне самой сути их общих теней. Каждый случайный взгляд ярко-голубых глаз, каждое мимолетное прикосновение горячих рук Юкио вызывало в Джинву бурю, которую становилось всё труднее скрывать.

Тот поцелуй, подаренный Юкио в парке, стал для Джинву точкой невозврата. Он больше не мог довольствоваться малым. Ему нужно было больше, чем просто стоять рядом. Он хотел почувствовать всю мощь и всю тьму этого человека, раствориться в ней и узнать, каково это — принадлежать тому, кто создал саму смерть.

Была глубокая ночь. Пентхаус погрузился в уютный полумрак, нарушаемый лишь мерным тиканьем часов и далеким гулом ночного Сеула за панорамными окнами. Амалия давно спала в своей комнате под присмотром теней, а Сухо, уставший после долгого дня, видел десятый сон в гостевой спальне.

Джинву не спалось. Его мана вибрировала, откликаясь на присутствие Юкио, которое ощущалось в соседней комнате как мощный, ровный гул тектонических плит. Не в силах больше бороться с собой, Джинву бесшумно поднялся с кровати и вышел в коридор. Его ноги сами несли его к двери спальни Творца.

Дверь была приоткрыта. Джинву замер на пороге, затаив дыхание. В комнате пахло табаком и озоном. Юкио лежал на огромной кровати, закинув руки за голову. На нем были только свободные серые штаны, низко сидящие на бедрах. Его мощный торс, испещренный живыми, пульсирующими татуировками, казался высеченным из темного мрамора в лунном свете, льющемся из окна.

– Долго будешь стоять в дверях, Джинву? – раздался тихий, бархатный голос Юкио. Он не обернулся, но Джинву знал, что тот видит его яснее, чем кто-либо другой. – Твоя жажда фонит так сильно, что у меня в бокале вода начинает закипать.

Джинву прошел в комнату, чувствуя, как каждый его шаг отдается в ушах ударом сердца. Он остановился у края кровати, глядя сверху вниз на того, кто когда-то подарил ему жизнь на алтаре.

– Я не могу уснуть, – произнес Джинву, и его голос прозвучал хрипло. – Твоя сила... она зовет меня.

Юкио медленно повернул голову, и его ярко-голубые глаза вспыхнули в темноте, как два сверхновых светила. На его губах заиграла та самая полуулыбка — опасная, манящая и обещающая гибель.

– Моя сила или я сам? – Юкио приподнялся на локтях, и татуировка на его правом плече — сложный цветочный мотив, переплетенный с абстрактными формами — на мгновение засветилась лазурью. – Не лги себе, Теневой Монарх. Ты пришел сюда не за колыбельной.

– Я хочу большего, Юкио, – Джинву сделал шаг ближе, сокращая расстояние до минимума. – Поцелуя недостаточно. Я хочу знать всё. Я хочу почувствовать ту мощь, которая превосходит меня в сто раз. Я хочу... тебя.

Юкио коротко рассмеялся, но в этом смехе не было издевки. Только глубокое, древнее признание. Он рывком сел на кровати, и Джинву невольно отшатнулся от волны жара, исходящей от его тела.

– Ты понимаешь, о чем просишь, Сон Джинву? – Юкио протянул руку и обхватил запястье Джинву, притягивая его к себе. Его хватка была железной. – Я — не человек. Я — первородный хаос, облаченный в плоть. Если я откроюсь тебе полностью, твоя человеческая часть может просто сгореть. Ты готов рискнуть всем, что имеешь, ради одной ночи с тем, кто создал твоих врагов?

– Я уже всё потерял, когда умер на том алтаре, – ответил Джинву, глядя прямо в бездну глаз Творца. – Всё, что у меня есть сейчас — это эта сила и ты. Я не боюсь сгореть. Я боюсь прожить вечность, так и не узнав вкуса твоего пламени.

Юкио резко дернул его на себя, и Джинву упал на колени между его разведенных ног. Творец запустил пальцы в густые черные волосы Джинву, заставляя его запрокинуть голову.

– Смелый мальчик, – прошептал Юкио, наклоняясь к его самому лицу. – Столько лет прошло, а ты всё тот же упрямец, который цепляется за жизнь ногтями. Только теперь ты цепляешься за меня.

Он накрыл губы Джинву своими. На этот раз это не было передачей силы или нежным касанием. Это было нападение. Юкио целовал его с яростью и голодом, которые копились тысячелетиями. Вкус табака и персика смешался с металлическим привкусом маны. Джинву ответил с не меньшей страстью, обхватывая широкие плечи Юкио, чувствуя под ладонями рельефные мышцы и жар, который, казалось, мог плавить сталь.

Юкио повалил его на кровать, нависая сверху. Его кожа была бледной, почти светящейся, а капельки пота на груди сверкали, как мелкие алмазы. Татуировки на его теле начали двигаться, переползая на кожу Джинву в местах их соприкосновения, словно живые тени, ищущие новый дом.

– Твоя мана... она такая... – выдохнул Джинву, когда Юкио оторвался от его губ, чтобы оставить дорожку обжигающих поцелуев на его шее.

– Она — это я, – прорычал Юкио. – Чувствуй её. Впитывай.

Джинву почувствовал, как его собственная армия теней внутри него затихла, преклоняясь перед истинным господином. Бер, Игрис, тысячи солдат — все они словно растворились, оставляя Джинву наедине с этой колоссальной мощью. Юкио сорвал с него футболку, и когда их обнаженная кожа соприкоснулась, по комнате прошла видимая волна энергии, выбившая остатки стекол в рамах, которые не успели восстановиться после прошлого раза.

Юкио прижал ладони Джинву к матрасу над его головой, переплетая их пальцы. Его глаза теперь горели не просто голубым, а ослепительно-белым светом.

– Смотри на меня, Джинву, – приказал он. – Не закрывай глаза. Я хочу, чтобы ты видел, кто забирает твою душу.

То, что последовало за этим, нельзя было назвать просто близостью. Это было слияние двух сущностей, стоящих выше законов мироздания. Каждый толчок Юкио отзывался в Джинву не только физическим наслаждением, но и вспышками древних воспоминаний — рождение звезд, гибель первых миров, крики монархов, сгорающих в первородном огне. Юкио не просто брал его тело, он прошивал его ману своей, перекраивая саму суть Сон Джинву.

Джинву выгибался под ним, его пальцы впивались в спину Юкио, оставляя красные борозды, которые тут же затягивались. Он чувствовал себя так, словно его разрывают на атомы и собирают заново. Это была боль, граничащая с высшим блаженством, экстаз, который был доступен только богам.

– Юкио... – вскрикнул Джинву, когда очередная волна силы захлестнула его сознание.

– Да, – выдохнул Юкио ему в самые губы. – Зови меня. Помни моё имя, когда всё остальное исчезнет.

В момент пика Джинву показалось, что пентхаус растворился, и они парят в самом центре Бездны, окруженные миллиардами теней, которые поют гимн своему создателю. Сила Юкио хлынула в него неудержимым потоком, заполняя каждую клетку, каждую пору. Джинву почувствовал, как его собственная аура меняется, становясь тяжелее, древнее, приобретая тот самый оттенок лазури, который был только у Юкио.

Когда всё закончилось, они лежали в тишине, тяжело дыша. Комната выглядела так, будто через неё прошел ураган — мебель была сдвинута, стены покрыты трещинами, а воздух всё еще искрился от избытка статического электричества.

Юкио лежал на боку, прижав Джинву к себе. Его рука покоилась на талии охотника, и татуировки медленно возвращались в привычное состояние, успокаиваясь на бледной коже.

– Ты всё еще жив, – тихо произнес Юкио, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на облегчение. – Твоя воля оказалась крепче, чем я думал.

Джинву открыл глаза. Мир вокруг него теперь выглядел иначе. Он видел потоки маны в воздухе, чувствовал биение сердца каждого существа в этом городе, видел нити судьбы, переплетающиеся над ними.

– Я никогда... никогда не чувствовал ничего подобного, – прошептал Джинву, поворачиваясь к Юкио. – Это было... как будто я наконец-то вернулся домой. Туда, где я должен был быть с самого начала.

Юкио коснулся его лица, убирая прилипшую к лоб прядь волос. Его взгляд был теперь спокойным и глубоким, как ночное небо.

– Теперь ты один из нас, Джинву. Не просто человек, получивший силу. Ты — часть моего хаоса. Это клеймо, которое не сотрет даже смерть.

– Я не жалею об этом, – Джинву прижался лбом к плечу Юкио, вдыхая его запах. – С тобой я чувствую себя... правильным. Словно все те годы, что я был Монархом Теней, были лишь подготовкой к этой ночи.

Юкио обнял его крепче, укрывая своим теплом.

– Спи, Сон Джинву. Завтра начнется новая глава. Монархи пробуждаются, и мир скоро содрогнется. Но теперь ты не будешь один.

– Ты не оставишь меня? – спросил Джинву, уже засыпая под мерный ритм сердца Творца.

– Я никогда не оставляю то, что принадлежит мне по праву сотворения, – ответил Юкио, закрывая глаза.

В эту ночь в Сеуле не было теней. Был только свет двух душ, нашедших друг друга в бесконечной пустоте вечности. И где-то в соседней комнате маленькая Амалия улыбнулась во сне, чувствуя, что её мир наконец-то стал целым.

На следующее утро Джинву проснулся первым. Солнечный свет заливал комнату, обнажая разрушения ночи, но он не чувствовал беспокойства. Напротив, в его теле была такая легкость и ясность, какой он не знал никогда. Он посмотрел на спящего Юкио. Тот выглядел почти беззащитным в своем сне, если забыть о том, какая мощь скрыта в этом атлетичном теле.

Джинву осторожно коснулся татуировки на плече Юкио. Рисунок отозвался легким теплом, признавая его своим. Теперь он понимал, почему Юкио выбрал именно его. Не за силу, не за достижения, а за способность принять эту тьму и не ослепнуть от неё.

В дверь тихо поскреблись. Джинву накинул халат Юкио, который был ему велик, и вышел в коридор. Там стоял Сухо, выглядевший немного озадаченным.

– Отец? Ты... ты здесь?

Джинву улыбнулся сыну — той самой улыбкой, которую он перенял у Юкио.

– Да, Сухо. Всё хорошо. Как Амалия?

– Она проснулась и требует завтрак, – Сухо замялся, глядя на отца. – Ты выглядишь... иначе. Словно ты светишься изнутри.

– Я просто нашел то, что искал, – ответил Джинву, кладя руку на плечо сына. – Идем. Нужно накормить нашу маленькую принцессу, пока она не решила съесть мебель.

Когда Юкио вышел на кухню спустя час, он застал идеальную домашнюю картину: Джинву умело управлялся с плитой, Сухо развлекал Амалию, а тени Игриса и Бера чинно накрывали на стол.

Юкио остановился в дверях, скрестив руки на груди. На нем была только черная толстовка, накинутая на голое тело, и те же серые брюки.

– Вижу, вы отлично справляетесь и без меня, – заметил он, и его глаза блеснули весельем.

Джинву обернулся, и их взгляды встретились. В этом коротком контакте было сказано больше, чем в тысяче слов. Общая тайна, общая сила и общая судьба.

– Мы просто привыкаем к новому порядку, – ответил Джинву, подходя к нему и на мгновение касаясь его руки. – Завтрак готов. Садись, Творец. Тебе нужны силы, если ты собираешься сегодня снова учить Амалию летать.

Юкио рассмеялся и притянул Джинву к себе для короткого, но собственнического поцелуя, не обращая внимания на смущенного Сухо.

– Летать — это вчерашний день, – прошептал Юкио ему на ухо. – Сегодня мы будем учить её создавать карманные измерения. Нам ведь нужно где-то хранить все её игрушки.

Жизнь в этом доме больше никогда не будет прежней. Сон Джинву знал, что впереди их ждут великие битвы и, возможно, новые потери. Но глядя на Юкио и детей, он чувствовал, что теперь он по-настоящему непобедим. Потому что его сила больше не была проклятием или долгом. Она была любовью, рожденной в самом сердце тени.

И пока Юкио был рядом, пока его татуировки пульсировали в такт с сердцем Джинву, ни один бог и ни один монарх не смел встать на их пути. Мир мог рушиться и возрождаться тысячу раз, но в этом маленьком пентхаусе всегда будет пахнуть персиком, табаком и вечностью.