Старшая сестра
Шум текущих секунд
У времени был очень дурной вкус на звуки.
В стазисе, за непроницаемыми стенами нулевой координаты, тишина стояла абсолютная. Не та звенящая, напряженная пауза, которая повисает перед ударом молнии или обрушением карточного домика, а мертвая, стерильная пустота, в которой даже мысль казалась избыточной рябью на гладкой поверхности небытия. Четыре столетия Лаурелин Драгнил провела в этой хрустальной гробнице собственного плетения, не зная ни шелеста опадающей листвы, ни стука дождевых капель по черепице, ни скрипа рассыхающихся половиц.
А теперь мир шумел.
Он не просто шумел — он орал, трещал, свистел, грохотал тележными колесами по мостовой, шкворчал свиным жиром на чугунных сковородах и отчаянно, непрерывно спешил, словно каждую секунду боялся опоздать на собственный похоронный пир.
Лаурелин стояла по щиколотку в ледяной воде реки Магнолии, прикрыв веки и вцепившись пальцами в подол шерстяной юбки.
– Твою мать... – процедила она сквозь зубы, шумно втягивая утренний туман. – Какая же мерзость. Абсолютная, первосортная мерзость.
Вода сводила пальцы ног так, словно их зажали в тиски и методично дробили молотом. Холод поднимался вверх по икрам колючими ледяными муравьями, вонзался в суставы, заставлял кожу покрываться крупными пупырышками, а тонкие волоски на теле вставать дыбом. Лари искренне, всем сердцем ненавидела холод. Она презирала сырость, терпеть не могла промозглые сквозняки и считала зиму самым бездарным временем года, когда-либо придуманным создателем.
И тем не менее каждое утро, едва рассвет начинал окрашивать верхушки восточных холмов в бледно-розовый цвет, она шла к реке.
Сбрасывала сапоги. Вступала в бурлящий, обжигающий морозный поток. И стояла, пока дыхание не превращалось в белесый пар, а губы не начинали мелко дрожать.
Потому что это было больно. А боль была линейной.
Боль текла. Она нарастала с первой секундой, пульсировала на пятой, становилась невыносимой к десятой и медленно притуплялась к минуте. Это была единственная осязаемая нить, привязывавшая Лаурелин к проклятому «сейчас». Без этой острой, колющей физической правды она слишком легко соскальзывала в привычное ощущение наблюдателя — призрака, который случайно забыл надеть саван и теперь бродит среди живых, недоуменно разглядывая их суету.
– Опять ноги морозишь? – раздался сзади знакомый, чуть хриплый голос, пахнущий дымом, печеным картофелем и порохом.
Лаурелин не шелохнулась, лишь слегка приоткрыла правый глаз. Черный, глубокий, без единого отблеска магии зрачок зафиксировал размытую в тумане фигуру на берегу.
Нацу стоял на замшелом валуне, засунув руки в карманы широких полотняных штанов. Его вечный клетчатый шарф из чешуи Игнила волочился хвостом по траве, собирая росу, а взъерошенные розовые волосы торчали во все стороны, словно в них только что взорвалась связка петард.
– Я провожу сеанс гидротерапии, недотепа, – надменно бросила Лари, не меняя позы. – Развиваю силу воли и закаляю сосуды. А вот ты почему шатаешься по берегам в шесть утра? Тебя что, выгнали из дома за неуплату аренды?
– Да никуда меня не выгоняли! – фыркнул Нацу, спрыгивая с валуна на гальку. Камни под его сапогами брызнули в стороны. – Люси просто сказала, что если я еще раз попробую пожарить рыбу на ее новеньком деревянном комоде, она вызовет Водолея и смоет меня в открытый океан. Злая она сегодня какая-то.
– Удивительная женщина, – Лари наконец сделала шаг назад, с видимым трудом вытаскивая онемевшую ногу из потока. – Ты портишь ее мебель, а она всего лишь угрожает тебя утопить. На ее месте я бы наложила на тебя петлю замедленного пищеварения, чтобы ты три дня смотрел на сосиски и плакал от бессилия.
– Ты страшный человек, сеструха, – Нацу хмыкнул, но тут же подошел ближе и без лишних слов протянул руки.
Его ладони вспыхнули мягким, ровным алым жаром. Огненный Убийца Драконов умел быть разрушителем, способным плавить скалы, но когда дело касалось тепла, его магия подчинялась ему с поразительной нежностью. Он просто опустился на корточки и положил широкие горячие ладони на ее синюшные, дрожащие щиколотки.
Воздух зашипел. Вода на коже Лаурелин моментально испарилась легким белым облачком, а по кровеносным сосудам хлынула спасительная, почти болезненная волна жара.
– Ай-ай-ай! – Лари скривилась, ухватившись за его плечо, чтобы не потерять равновесие. – Осторожнее, балбес! Я же просила не жарить меня, как кусок баранины! Нервные окончания оттаивают, и это чертовски неприятно!
– Да не ной ты, – добродушно огрызнулся парень, даже не поднимая головы. – Сама же в лед полезла. Если бы я не пришел, ты бы тут до полудня стояла, как замороженная селедка.
Лаурелин замолчала, глядя на макушку брата.
Розовые волосы. Точно такие же, как у нее, только чуть ярче, без угольно-черного градиента на концах. Тот же упрямый вихор на затылке. Тот же запах раскаленного кремня, который сорок веков назад наполнял их маленькую спальню в деревне на востоке континента, когда маленький Нацу прятал под подушку горячие угли, чтобы «согреть простыни».
Четыреста лет.
Для него этих лет не существовало — он пролетел сквозь Врата Затмения младенцем, вырос под крылом огненного титана и прожил яркую, шумную, полную драк и синяков жизнь. Для Зерефа эти века стали бесконечной, медленно гниющей раной, которую он ковырял собственными пальцами, пока не сошел с ума от проклятия бога смерти.
А для нее?
Лари вздохнула, ощущая, как тепло Нацу возвращает чувствительность пальцам ног. Для нее время было стеклянной банкой, в которую ее посадили в двадцать три года, а вытряхнули наружу в двадцать четыре. По биологическим часам ее телу едва перевалило за первую четверть века. Но когда она смотрела на небо, ей казалось, что звезды светят слишком быстро, а солнце поднимается по дуге с пугающей, тошнотворной поспешностью.
– Ладно, отпусти, – негромко сказала она, хлопнув брата по плечу. – Достаточно. Мои ноги снова принадлежат мне.
Нацу убрал руки, пламя погасло. Он поднялся, окинув сестру цепким взглядом:
– Ты в гильдию сегодня пойдешь? Мастер сказал, что надо разобрать завалы на втором этаже. Те доски, которые рухнули во время бойни... их надо вытащить, пока крыша окончательно не съехала.
– Разгребать мусор? – Лаурелин картинно вздернула подбородок, аккуратно натягивая сухие носки и влезая в сапоги из мягкой кожи. – Ты предлагаешь величайшему руническому магу эпохи драконов работать грузчиком? Нацу, у тебя вместо мозгов определенно раскаленный уголек. Я могу одним щелчком отправить этот твой мусор в пространственный карман, где он сгниет за долю секунды.
– Не-а, так не пойдет, – покачал головой Нацу, широко оскалившись. – Макаров сказал: руками. Если мы все будем убирать магией, гильдия не будет чувствоваться своей. Надо вспотеть, сеструха! Надо чтобы руки саднили!
– Господи, какая дикость, – Лари закатила глаза, но застегнула пряжки сапог. – Ненавижу физический труд. От него ломаются ногти и болит спина. Но раз уж ваш карликовый предводитель так настаивает... пошли. Покажешь мне, где у вас дают нормальный кофе. Тот помойный отвар, который вчера сварил этот железноголовый Гажил, годится только для травли клопов.
– Гажил готовил кофе?! – Нацу заржал во все горло, пугая утренних чаек на реке. – Да он же в него машинное масло капает для нажористости! Ты серьезно это выпила?!
– Я сделала один глоток, после чего наложила на его кружку заклятие молекулярного распада, – невозмутимо парировала Лаурелин, поправляя воротник. – Парень рыдал над осколками минут двадцать. Было очень познавательно.
***
Восстановление Магнолии шло с пугающей эффективностью.
Когда Лаурелин и Нацу поднялись на центральную улицу, город уже гудел, словно потревоженный улей. Звуки пил, удары топоров, выкрики рабочих и веселая ругань смешивались в единый симфонический хаос.
Но самым странным зрелищем для любого, кто помнил кошмар трехдневной давности, были солдаты Арболеса.
Огромные, закованные в тяжелую броню легионеры Западного континента теперь послушно таскали гранитные блоки для мостовой под чутким руководством пожилого пекаря, чей магазинчик пострадал от случайного падения обломка. Чуть дальше, на углу цветочной лавки, один из офицеров личной гвардии Зерефа с виноватым видом натягивал веревки для сушки белья, пока дородная фиорская матрона отчитывала его за сломанную герань.
Лаурелин шла медленно, заложив руки в карманы туники.
Она смотрела на этих людей сквозь невидимую призму. Четыреста лет назад разрушение деревни драконами означало смерть. Конец. Пепелище, на котором вырастали чертополох и полынь, потому что выживших не оставалось, а те, кто уцелел, умирали от голода следующей зимой. Память о доме стиралась за десятилетия.
А здесь? Город стерли наполовину, разорвали само пространство, призвали дракона апокалипсиса... и спустя три дня люди спорят о цене за мешок цемента и пьют сидр на полуразрушенных террасах.
– Удивительная наглость, – пробормотала Лари себе под нос.
– А? Ты что-то сказала? – обернулся Нацу, балансировавший на бордюре на одной ноге.
– Я говорю, что смертные потрясающе наглы в своем стремлении игнорировать законы энтропии, – бросила она. – Мир только что чуть не сдох. А вы строите заборчик.
– А че нам, плакать, что ли? – Нацу спрыгнул с бордюра, пожав плечами. – Забор сам себя не поставит. Да и Акнологии больше нет. Чего бояться-то?
Лаурелин слегка прищурилась, глядя в его чистое, незамутненное сомнениями лицо.
«Чего бояться?»
Времени, идиот. Оно не имеет зубов, как Акнология, и не извергает черное пламя, как Зереф. Оно просто идет. Секунда за секундой. И стирает все: заборы, города, улыбки, имена. Ты моргнешь — и тебе уже не двадцать, ты моргнешь еще раз — и твои кости превращаются в известняк.
Она невольно коснулась правого плеча. Свежая метка гильдии грела кожу сквозь ткань туники. Черный контур, золотое свечение. Знак «Хвоста Феи». Макаров сказал, что это символ вечности их уз. Но Лари, знавшая математику континуума до мельчайших формул, знала цену понятию «вечность».
Вечность — это очень холодное место. И в нем не бывает пирогов с вишней.
У входа в гильдию их встретила Люси. Девушка выглядела взъерошенной, в волосах застряла древесная стружка, а на щеке красовалось пятно от сажи, но глаза сияли.
– Нацу! Лари! – окликнула она, отряхивая рабочие перчатки. – Ну наконец-то! Мастер уже дважды спрашивал, где носит наше «семейное подразделение». Эльфман уронил балку на лестницу, пробил пол насквозь, и теперь нам нужен кто-то, кто сможет поднять эту махину, не разрушив фундамент!
– Я разнесу ее к чертям! – с готовностью взревел Нацу, зажигая кулаки.
– Нет! – Люси в ужасе замахала руками. – Никакого огня! Ты сожжешь опорные столбы! Лари, ради бога, скажи ему!
Лаурелин остановилась, окинув блондинку ленивым, оценивающим взглядом. На ее губах заиграла привычная насмешливая улыбка:
– Люси, дорогая моя будущая родственница. Если мой непутевый брат когда-нибудь разрушит твой дом окончательно, напомни мне подарить тебе набор рунических наручников с функцией подавления магической тупости.
– Эй! – обиделся Нацу.
– Пойдем посмотрим на вашу балку, – вздохнула Лари, переступая порог гильдии. – Но предупреждаю сразу: если на меня упадет хоть одна щепка, я наложу на всю гильдию проклятие вечной икоты.
Внутри царил контролируемый хаос.
Гильдия была полна народу, несмотря на ранний час. Второй этаж действительно выглядел плачевно: гигантское дубовое бревно, служившее перекрытием, треснуло пополам и одним концом ушло вниз, проломив барную стойку прямо рядом с испуганно застывшей Миражанной. Эльфман стоял рядом, виновато сжимая огромные кулачищи и бубня что-то о том, что «настоящий мужик должен уметь признавать ошибки перекрытий».
Грей сидел на обломке стола, заморозив ведро с водой ради забавы, пока Джувия с обожанием обмахивала его веером. Эрза в рабочих холщовых штанах и обтягивающей майке таскала ящики с гвоздями с такой скоростью, словно шла в атаку на вражеский бастион.
Появление Лаурелин заставило шум в зале слегка приутихнуть.
К ней все еще не привыкли. Она была слишком... другой. Дело было даже не в фамилии Драгнил и не в том, что она оказалась старшей сестрой двух самых разрушительных сущностей в истории. Дело было в том, как она двигалась.
Лари ступала бесшумно. Ее осанка была безупречно прямой, холодной, почти аристократической. В каждом ее жесте сквозила древность — не дряхлость, а отстраненная, выверенная грация существа, которое видело зарождение государств и знало наперед, чем они закончатся. А ее мягкие розовые волосы, переходящие в глубокую смоль на кончиках, напоминали закатное небо перед ударом бури.
– Ну и что за трагедия вселенского масштаба? – ее бархатный, насмешливый голос легко перекрыл скрип досок.
Лари подошла к проломленной барной стойке, брезгливо перешагнув через лужу пролитого эля.
– Леди Лаурелин! – просияла Миражанна, моментально забыв об испуге. – Доброе утро! Хотите чаю? У нас остался чудесный сбор из лепестков лунного клевера.
– Только если ты заваришь его кипятком, а не драконьим дыханием Нацу, – отозвалась Лари, останавливаясь перед рухнувшей балкой.
Она наклонилась, коснувшись шершавого дерева кончиками пальцев.
Физическая масса — около двух тонн. Опорные волокна расщеплены. Если поднимать грубой силой, трещина пойдет дальше, и рухнет восточное крыло. Варвары. Чистые варвары.
– Отойдите назад, – скомандовала она, не оборачиваясь. – И закройте рты, а то штукатурки наглотаетесь.
– Лари, может, помочь? – подал голос Грей, поднимаясь с обломка. – Я могу создать ледяные подпорки...
– Оставь свои сосульки для напитков, мальчик, – лениво отмахнулась она.
Ее черные глаза медленно залило расплавленным, слепящим золотом.
Рунический узор на ключицах вспыхнул ровным, мягким светом, просвечивая сквозь ткань туники. Лаурелин не стала кричать заклинания. Она не вставала в пафосные стойки. Она просто развела пальцы правой руки, и воздух вокруг гигантского дубового ствола задрожал мелкой рябью, словно над раскаленной жаровней.
– *Темпоральный реверс: Локальная энтропия*, – тихо произнесла она.
В зале повисла мертвая тишина.
Бревно не поднялось в воздух. Оно не заскрипело.
Вместо этого древесная пыль, осыпавшаяся на пол секунду назад, внезапно закружилась в обратную сторону, устремляясь вверх тончайшими золотыми струйками. Трещина на древесине с сухим, щелкающим звуком начала стягиваться, волокно за волокном, годичное кольцо за годичным кольцом. Смятые доски пола под балкой расправились, выпрямляясь, словно сминаемая бумага, которую пустили в обратную перемотку.
Секунда — и гигантская балка с глухим стуком встала на свое законное место под потолком, абсолютно целая, без единого следа разлома, словно ее только что срубили в древнем лесу.
Лаурелин опустила руку. Золото в ее глазах медленно угасло, сменившись привычной черной глубиной.
Она поморщилась, потрясла кистью и с откровенным раздражением вытерла пальцы о край туники:
– Ужасно. Ненавижу работать с органикой. От нее всегда пахнет смолой и застарелым временем. Мира, где мой чай? Я спасла вашу питейную стойку от окончательного грехопадения.
Зал взорвался.
– О-О-О-О! – взревел Нацу, подскакивая до потолка и хватаясь за восстановленную балку руками. – ВЫ ВИДЕЛИ?! ОНА ПРОСТО ОТМОТАЛА ЕЕ НАЗАД!
– Невероятно... – Макаров, сидевший на уцелевшей бочке, уронил трубку на колени. Его челюсть мелко подрагивала. – Локальный откат материи без повреждения окружающего континуума... Это же высшая магия утерянной эпохи!
– Это просто базовое исправление дурацких ошибок, – Лари с царственным видом опустилась на высокий табурет, который ей торопливо пододвинула Люси. – Если бы вы строили дома по руническим чертежам, а не сбивали бревна ржавыми гвоздями, вам бы не требовалось мое вмешательство.
Миражанна с мягкой, почти благоговейной улыбкой поставила перед ней фарфоровую чашку с дымящимся золотистым напитком:
– Спасибо, Лари. Ты настоящая волшебница.
– Я ученый, милочка, – сухо поправила ее Лаурелин, сделав осторожный глоток. Горячая жидкость обожгла язык, и девушка едва заметно вздрогнула, но на ее лице не дрогнул ни один мускул. – Волшебники машут руками и верят в чудеса. А я манипулирую переменными. Кстати, клевер неплох. Чуть больше мяты — и было бы сносно.
Она обвела взглядом затихших магов.
Они смотрели на нее с восторгом. С тем самым дурацким, открытым гильдейским обожанием, от которого у Лари внутри все сжималось в тугой, холодный узел.
Они не боялись ее.
После всего, что произошло. После того, как она явила мощь, способную сковать Короля Драконов. После того, как они узнали, кем были ее братья. Они просто стояли вокруг, хлопали глазами и радовались починенному бревну.
«Идиоты, – подумала Лаурелин, опуская чашку на блюдце. – Абсолютные, неисправимые идиоты».
И от этой мысли в груди почему-то разливалось странное, щемящее тепло, которого она не испытывала четыре сотни лет.
***
К полудню шум гильдии стал невыносим.
Нацу и Грей снова подрались — на этот раз из-за того, что Грей случайно заморозил хвост жареной курицы Нацу, а тот в отместку подпалил его новые штаны. Кана распевала неприличные матросские песни, стоя на столе, а Эльфман с громкими воплями доказывал новеньким арболесским инженерам, что цемент должен замешиваться исключительно «по-мужски».
Лаурелин незаметно выскользнула через заднюю дверь.
Ей нужно было пространство. Настоящее пространство, где воздух не был пропитан запахом пота, пива и драконьего пламени.
Она поднялась на холм Кардия, возвышавшийся над городом. Здесь, среди древних раскидистых сосен, стояла тишина. Ветер с океана приносил горьковатый запах соли и йода, шевелил высокую сухую траву и трепал подол ее темного плаща, который она снова накинула на плечи.
Лари села на плоский серый камень на самом краю обрыва, подтянув колени к груди.
Отсюда Магнолия казалась игрушечной. Крошечные фигурки людей двигались по улицам, телеги ползли по мостам, дымки из печных труб поднимались к безоблачному небу. Жизнь текла своим чередом, равнодушная к тому, что происходило на вершинах власти.
Она достала из внутреннего кармана плаща сложенный вчетверо лист плотной пергаментной бумаги.
Письмо пришло сегодня на рассвете. Его принесла призрачная руническая бабочка, соткавшаяся из утреннего тумана прямо на подоконнике ее временного жилища.
Лари развернула лист. Почерк был аккуратным, мелким, с характерными острыми росчерками на заглавных буквах — почерк человека, привыкшего писать гусиным пером при свете масляной лампы в пыльных библиотеках древности.
*«Здравствуй, Лари.*
*Мы добрались до западного побережья. Здесь удивительно пахнет соснами и смолой — совсем как в лесу за нашей старой мельницей, помнишь? Мавис чувствует себя хорошо. Она часами разглядывает ракушки на берегу и удивляется тому, что чайки не боятся подлетать к ее рукам.*
*Моя магия молчит. Проклятие не вернулось. Вчера я посадил яблоню у входа в наш новый дом. Маленький саженец. Я поливал его колодезной водой, и земля вокруг него осталась живой. Трава не почернела. Я стоял над ним почти час, не веря собственным глазам.*
*Лари... Я знаю, каково тебе сейчас. Ты думаешь, что мир вокруг тебя бежит слишком быстро, а ты осталась стоять на перроне. Но время — это не враг, которого нужно заковать в цепи рун. Это просто река. Позволь себе плыть по ней. Ты держала нас на плаву четыреста лет. Теперь твоя очередь просто жить.*
*С любовью, твой непутевый средний брат.* *Зереф».*
Лаурелин фыркнула, скомкав край пергамента:
– Философ недоделанный. «Позволь себе плыть». Написал бы лучше, где закопал свои золотые запасы, а то в этой гильдии за каждую кружку кофе приходится выслушивать лекции о товариществе.
Но пальцы ее бережно разгладили помятый лист, и она аккуратно спрятала письмо обратно во внутренний карман, ближе к сердцу.
Зереф был свободен.
Человек, который нес на своих плечах груз бога смерти, теперь сажал яблони. Это казалось бредом, дурной сказкой со счастливым концом, но это было правдой. Магия Лаурелин разорвала петлю. Ее жертва — ее четыреста лет одиночества — не были напрасными.
Но что осталось ей самой?
– Красивый вид, правда?
Лари не вздрогнула. Она услышала ее шаги еще у подножия холма — легкие, уверенные шаги воина, привыкшего носить тяжелые доспехи, даже когда на нем простая одежда.
Эрза Скарлетт поднялась на вершину, держа в руках бумажный пакет, от которого исходил умопомрачительный аромат свежей выпечки, ванили и клубники. На ней была простая белая рубашка и темно-синяя юбка, а алые волосы были распущены по плечам, переливаясь на солнце чистым рубином.
– Смотря для кого, – лениво отозвалась Лари, не поворачивая головы. – Слишком много суеты. Они суетятся, строят, ломают... Муравьи в банке.
Эрза подошла ближе и без церемоний опустилась на траву рядом с камнем, на котором сидела Лаурелин. Она раскрыла пакет, доставая два аккуратных треугольных кусочка клубничного пирога на вощеной бумаге, и протянула один Лари:
– Держи. Это из пекарни господина Поло. Он открылся только сегодня утром. Говорит, что выпечка — лучший способ прогнать страх.
Лаурелин с подозрением посмотрела на пирог. Розовая глазурь, свежие ягоды, тончайшее слоеное тесто.
– Я не просила меня кормить, Титания, – проговорила она холодно. – И терпеть не могу приторное.
– Он не приторный. Он с кислинкой, – спокойно ответила Эрза, надкусывая свою порцию с выражением абсолютного, почти религиозного блаженства на лице. – И я принесла его не потому, что ты просила. А потому, что ты сидишь здесь одна уже два часа.
Лари приподняла бровь, смерив мечницу насмешливым взглядом:
– И что с того? Уединение — привилегия высшего разума. Тебе не понять, ты привыкла жить в казарме.
– Мне понять, – тихо, без тени обиды произнесла Эрза. Ее карие глаза устремились к горизонту, туда, где синело море. – Я провела детство в башне Рая. В рабстве. Там каждый день был похож на предыдущий — кровь, плети, камень и темнота. Когда я сбежала и попала в «Хвост Феи», мне казалось, что мир сошел с ума. Все было слишком громким. Слишком ярким. Люди смеялись без причины, дрались ради веселья, плакали из-за ерунды. Мне хотелось спрятаться в доспех и запереть забрало наглухо.
Лаурелин замерла. Ее рука, зависшая над предложенным пирогом, невольно дрогнула.
– Доспех защищает от мечей, – продолжала Эрза, пережевывая пирог. – Но он не дает почувствовать тепло. Ты спасла нас, Лаурелин. Ты стояла перед Акнологией, как скала. Но сейчас ты смотришь на город так, будто стоишь за стеклянной витриной. Словно ты боишься прикоснуться к этому дню, потому что он может разбиться.
– Я не боюсь, – отрезала Лари, и в ее голосе прорезалась сталь. – Я знаю физику времени. Этот день неизбежно разобьется. Завтра наступит новый. А потом вы все постареете. Ваши лица покроются морщинами, ваши мечи заржавеют, ваши могилы зарастут травой. А я...
Она осеклась.
Слова застряли в горле комом раскаленного пепла.
Вот она. Правда, которую она прятала за сарказмом, за язвительными шуточками, за пренебрежением к «смертным муравьям».
Она была нестареющей. Ее магия времени, соединенная с рунами бессмертного стазиса, изменила ее биологию. Зереф нашел покой и смертность в любви к Мавис. Нацу был человеком с душой дракона, чья жизнь была привязана к обычному течению лет.
А она? Сколько еще веков ей предстоит стоять на этом холме, провожая взглядом поколения Драгнилов, Скарлетт, Хартфилий?
Эрза медленно повернула голову. Ее взгляд был удивительно мягким — взгляд сильной женщины, знавшей цену каждой утрате.
– Значит, тем более нужно съесть этот пирог прямо сейчас, – сказала она.
Лари моргнула:
– Что?
– Ты слышала, – Эрза протянула вощеную бумагу еще ближе. – Если завтра все обратится в прах, если наши мечи заржавеют, а тела истлеют... Какой смысл сидеть на камне и страдать об этом сегодня? Сегодня солнце теплое. Клубника свежая. А Нацу прямо сейчас пытается научить Хэппи дышать огнем на заднем дворе гильдии, и если мы не вернемся через десять минут, они подожгут склад с мукой.
Лаурелин смотрела на аловолосую мечницу, чувствуя, как ее холодная, математически выверенная броня дает трещину. Не глубокую, не смертельную, но достаточную, чтобы сквозь нее пробился запах свежей выпечки.
Она медленно, с показным вздохом одолжения протянула тонкие пальцы и взяла пирог.
– Варварская логика, – пробормотала она. – Абсолютно бессмысленная с точки зрения высшей философии.
Она откусила маленький кусочек.
Тесто хрустнуло. На языке взорвалась терпкая, сладкая волна лесной земляники с легким привкусом лимонной цедры. Теплое. Настоящее. Созданное смертными руками для того, чтобы принести кому-то крошечную крупицу радости ровно на три секунды.
– Ну как? – с любопытством спросила Эрза.
– Отвратительно, – не моргнув глазом заявила Лари, откусывая кусок побольше. – Слишком много сахара. Повару нужно оторвать руки и пришить их обратно другой стороной. Я съем его весь исключительно ради того, чтобы спасти жителей Магнолии от диабета.
Эрза тихо, искренне рассмеялась. Этот смех был похож на перезвон серебряных колокольчиков — чистый, свободный от векового груза войны.
Они сидели на краю обрыва молча. Ветер трепал их волосы — алые и розово-черные. Внизу шумел восстанавливающийся город, звенели молотки, текла холодная река, унося с собой секунды, минуты, часы.
Лаурелин доела пирог, тщательно вытерла пальцы шелковым платком и посмотрела на свою правую ладонь.
Золотистый узор на ключицах спал. Магия молчала. Мир вокруг не требовал ее спасения. Ей не нужно было удерживать континенты от падения в бездну, не нужно было распутывать проклятые фолианты и спорить с богами смерти.
Впервые за четыреста двадцать четыре года Лаурелин Драгнил было абсолютно нечего делать.
– Эрза, – произнесла она, не глядя на подругу.
– Да?
– У вас в гильдии... есть задания, где не нужно никого убивать?
Эрза удивленно вскинула брови, затем на ее губах появилась теплая, понимающая улыбка:
– Полно. Найти сбежавшую кошку мэра. Собрать редкие травы на склонах горы Хакобе. Помочь перевезти библиотеку старого профессора в Онии.
– Кошку? – Лари поморщилась, скривив нос. – Терпеть не могу блохастых тварей. Они царапаются, а я ненавижу физическую боль. А вот библиотека...
Она поднялась на ноги, отряхивая юбку от сухих травинок. Ее фигура снова казалась высокой, гордой, недосягаемой, но в черных глазах больше не было того мертвого, стеклянного холода, с которым она вышла из пространственного разлома три дня назад.
– В библиотеке наверняка сыро и пыльно, – протянула она в своей обычной язвительной манере, поправляя плащ. – Книги расставлены без всякой системы, а у профессора скверный характер. Придется старшей сестре взять с собой Нацу, чтобы он таскал тяжести, и Люси, чтобы она вела опись. Сами они ни за что не справятся. Потеряют половину фолиантов по дороге.
Эрза поднялась следом, улыбаясь во весь рот:
– Нацу сожжет половину книг еще до того, как вы доедете до вокзала.
– Если он посмеет чихнуть огнем рядом с древними текстами, я превращу его шарф в ледяную сосульку на трое суток, – спокойно парировала Лаурелин, делая первый шаг по тропинке, ведущей обратно к городу. – Пошли, Титания. Хватит рассиживаться на камнях. У меня от вашей гранитной скалы затекли ноги, и я требую, чтобы Нацу оплатил мне чашку нормального чая.
– Договорились, – кивнула Эрза, шагая рядом с ней.
Они спускались с холма Кардия навстречу полуденному солнцу.
Впереди их ждала разрушенная, шумная, нелепая гильдия, где