Старшая сестра
Там, где секунды обретают дом
Худшим изобретением человечества после драконов и корсетов Лаурелин Драгнил считала настенные часы.
Они висели прямо над кухонным очагом — круглая деревянная тарелка с двумя кривыми стрелками из кованого железа и маятником, раскачивавшимся с монотонным, сводящим с ума упорством.
*Тик. Так. Тик. Так.*
Каждый удар латунного молоточка отзывался в висках Лаурелин глухим, металлическим звоном. В пространстве без времени секунды не имели веса. Они не падали в прошлое, не накапливались пылью на подоконниках, не превращали свежий хлеб в черствые сухари, а гладкую девичью кожу — в пергамент. Там вечность была монолитом. Неподвижным, кристально чистым океаном льда, в котором можно было спать столетиями, не зная потерь.
А здесь секунды падали, как капли воды из прохудившейся крыши. Неумолимо. Безвозвратно.
– Дьявольская жестянка, – пробормотала Лари, сидя за массивным дубовым столом и сверля часы черными глазами.
Ее длинные розовые волосы, переходящие на самых кончиках в густую угольную смоль, были небрежно завязаны на затылке полотняной лентой. Несколько непослушных прядей упали на лицо, касаясь бледной щеки. На ней была простая домашняя рубаха из небеленого льна с широким вырезом, открывавшим ключицы.
Светло-золотистый рунический узор на ее костях спал. Он больше не сиял боевым расплавленным золотом, лишь тускло мерцал в полумраке раннего утра, словно затухающие угли древнего костра. А чуть выше, на правом плече, перечеркивая старый белесый след от драконьего когтя, темнел герб «Хвоста Феи» — черный силуэт с тончайшей золотой окантовкой, живой и теплый.
Лаурелин подперла подбородок ладонью. На столе перед ней стояла чашка с травяным отваром. Отвар давно остыл, подернувшись тонкой сизой пленкой.
Она взмахнула указательным пальцем. Крошечная золотая руна сорвалась с ее ногтя, вошла в фарфор, и чай мгновенно вскипел, выбросив в прохладный воздух кухни струйку ароматного пара с запахом мелиссы и чабреца.
– Магия высшего порядка, способная переломить хребет повелителю драконов... потрачена на подогрев сушеных сорняков, – с едким удовлетворением констатировала девушка. – Зереф бы заплакал от зависти. Нацу бы попытался это сожрать. А я... я просто сижу в деревянной коробке на краю цивилизации.
Домик достался ей случайно.
Точнее, совершенно не случайно: мастер Макаров лично притащил ей связку ржавых ключей через три недели после битвы за Магнолию, когда королевские награды были розданы, а арболесские легионы уплыли обратно на Запад. Дом стоял на самом восточном отшибе города, там, где река Магнолия делала широкий, ленивый изгиб, огибая сосновый бор. Старое, слегка покосившееся бревенчатое строение с просторной террасой, нависавшей прямо над водой, когда-то принадлежало гильдейскому лодочнику, давно ушедшему на покой.
Городские власти хотели снести его ради расширения набережной, но стоило Лаурелин один раз взглянуть на бурлящие речные струи, бьющиеся о замшелые сваи фундамента, как вопрос решился сам собой.
Макаров лишь крякнул, оформил бумаги через королевскую канцелярию как «ветеранское довольствие особой категории» и вручил ей ключи со словами: «Живи, дочка. Только не заморозь нам реку к чертовой матери».
Лари поднялась из-за стола. Дощатый пол под босыми ногами был холодным. Осень в Фиоре вступала в свои права: по утрам траву покрывала колючая седая изморозь, а речной туман становился густым, плотным, пахнущим прелой ольхой и мокрым камнем.
Она не стала надевать обувь. Накинув на плечи длинный вязаный кардиган крупной вязки — подарок Люси, от которого все еще слабо пахло лавандовым мылом, — Лаурелин толкнула скрипучую застекленную дверь и вышла на террасу.
Воздух ударил в лицо влажной, бодрящей пощечиной.
Река дышала. Она несла свои темные, налитые свинцом воды прямо под ее ногами. Сваи тихо поскрипывали в такт течению. В пяти метрах от террасы речной берег полого спускался к воде, образуя небольшую галечную косу.
Лари спустилась по деревянным ступеням. Галька под босыми ступнями была ледяной, камни впивались в кожу, заставляя мышцы рефлекторно сжиматься. Девушка дошла до самой кромки и, не колеблясь ни секунды, шагнула в воду.
– Твою... мать... – шумно выдохнула она сквозь зубы, зажмурившись до цветных кругов перед глазами. – Какая же... беспросветная... мерзость.
Ледяная вода обожгла щиколотки, поднялась до середины икр, вонзаясь в надкостницу тысячами раскаленных добела игл. Холод был таким яростным, что перехватило дыхание. Пальцы ног мгновенно онемели, по коже побежали крупные мурашки, а тонкие волоски на руках встали дыбом.
Лаурелин ненавидела холод. Она искренне презирала любую физическую боль. Боль была грубой, неотесанной материей, оскорблением для ее утонченного разума.
Но она стояла.
Она стояла посреди горного потока, обхватив себя руками за плечи, дрожа всем своим высоким, худощавым телом. Потому что вода текла.
Она касалась ее левой щиколотки, огибала кость, срывалась с правой пятки и уносилась прочь — в сторону озера Семи Звезд, в океан, в испарение, в дождевые тучи над другим континентом. Каждая капля существовала рядом с ней лишь микроскопическую долю мгновения. Она не застревала. Она не превращалась в янтарную тюрьму.
– Течет... – прошептала Лари, глядя, как пожелтевший лист клена проплывает мимо ее пальцев. – Она движется. А значит, двигаюсь и я.
В стазисе не было холода. Там не было вообще ничего. Если бы не эта проклятая ледяная река, каждое утро выкручивающая ей суставы, Лари давно бы потеряла границу между сном и явью. Ей казалось бы, что она все еще парит в хрустальном кубе, а весь этот город, шумные маги, смех и война — лишь затянувшаяся галлюцинация угасающего сознания.
Боль доказывала обратное. Боль была якорем. Грубым, ржавым, отвратительным, но единственным якорем, державшим ее на дне этого безумного мира.
– СЕСТРУ-У-УХА-А-А!
Громоподобный вопль разорвал утреннюю тишину с такой сокрушительной силой, что стайка речных уток, мирно дремавших в камышах, с паническим кряканьем взмыла в туман.
Лаурелин даже не вздрогнула. Она лишь медленно, с глубочайшей скорбью всего своего древнего рода закатила глаза:
– Секунда покоя. Я просила у вселенной всего шестьдесят секунд покоя. Очевидно, боги глухи.
Сквозь сосновые ветви, с треском ломая кусты дикой малины, на берег вывалился Нацу.
На нем не было и следа вчерашнего парадного великолепия столицы. Клетчатый шарф из чешуи Игнила был замотан вокруг шеи на манер боевого кашне, жилетка распахнута настежь, обнажая мускулистую грудь, покрытую свежими царапинами, а в руках он сжимал нечто гигантское, чешуйчатое и отчаянно бьющееся хвостом.
– Гляди, че поймал! – орал Нацу, подлетая к кромке воды с сияющей физиономией. – Речной сом-броненосец! Он сидел под корягой возле мельницы! Я за ним два часа нырял! Он пытался откусить мне палец, но я ему врезал в челюсть «Огненным кулаком», и он вырубился!
Огромная усатая рыбина размером с доброго поросенка затрепыхалась в его руках, обдав Лаурелин фонтаном холодной речной тины.
Одна особенно жирная капля шлепнулась девушке прямо на лоб и медленно потекла к переносице.
Лари медленно, с пугающей грацией повернула голову. Ее черные глаза сузились, превратившись в две щелочки абсолютной пустоты:
– Нацу Драгнил.
– А? – парень моргнул, удерживая скользкую рыбину.
– Если через три секунды эта речная гадость не исчезнет с моих глаз, я активирую локальный разрыв времени, и ты будешь лично рожать этого сома обратно в реку через естественные биологические отверстия. Ты меня услышал?
Нацу на секунду завис, переваривая сложную анатомическую угрозу, после чего беспечно заржал:
– Да ладно тебе, сеструха! Мы его зажарим! У него мясо жирное, сладкое! Люси сказала, что ты всю неделю питаешься одним сухим печеньем и чаем! Ты же тощая, как ветка на ветру! Тебя любой сквозняк обратно в четырехсотый год унесет!
– Я не тощая. Я обладаю благородной аристократической конституцией, – надменно парировала Лари, наконец выходя из воды на гальку. Ноги мгновенно заломило от сухого морозного воздуха. – А ты — неотесанный троглодит. И от тебя воняет тиной.
– Сам ты... то есть сама ты! – Нацу плюхнул сома на деревянный настил террасы. Рыба глухо шлепнулась, пару раз дернула жабрами и затихла. – Эй, а че ты опять босиком в реке стояла? Грей же обещал притащить тебе нормальный таз со льдом, чтоб ты в воду не лазила!
– Потому что таз — это статичная лужа, тупица, – Лари поднялась на террасу, аккуратно наступая на сухие доски. – А река течет. Впрочем, объяснять тебе основы хронодинамики — все равно что учить Хэппи интегральному исчислению. Где, кстати, этот синий паразит?
– Он рыбу чистить боится! – радостно сдал товарища Нацу. – Сказал, что сом слишком похож на его двоюродного дядю по материнской линии, и спрятался у Люси в капюшоне!
С тропинки послышался шорох торопливых шагов, сопровождаемый звоном ключей и тяжелым дыханием.
– Нацу! Ты, идиот кусок, куда ты уволок рыбу прямо из моей раковины?! – на поляну перед домом выскочила Люси.
Блондинка была одета в теплый вязаный свитер и джинсы, щеки раскраснелись от быстрой ходьбы. Из ее объемного капюшона действительно торчали два синих кошачьих уха и испуганная мордочка Хэппи.
– Айя... – пискнул кот, заметив мертвого сома на террасе. – Дядя Бобби... прости нас... ты был хорошим сомом...
– Он не твой дядя, он пресноводный хищник! – рявкнула Люси, упирая руки в бока, но тут же перевела взгляд на Лаурелин и осеклась: – Ой... Лари, доброе утро. Прости за этот балаган. Этот придурок выломал дверь в моей ванной ни свет ни заря, заявил, что «сеструхе нужен фосфор для мозгов», поймал этого монстра и умчался.
Лаурелин стояла, облокотившись на перила, и с искренним интересом наблюдала за разворачивающейся сценой. На ее губах играла легкая, язвительная усмешка:
– Доброе утро, Люси. Не извиняйся. Я уже начала привыкать к тому, что утро в вашей гильдии начинается либо с пожара, либо с несанкционированного вторжения речной фауны. Проходите в дом. Раз уж вы нарушили мое уединение, вам придется пить мой чай. И поверьте, это жестокое наказание — я до сих пор не научилась отличать мяту от сушеной полыни.
– Я приготовлю чай! – испуганно вызвалась Люси, прекрасно помня кулинарные эксперименты старшей Драгнил, после которых у Грея двое суток изо рта шел фиолетовый пар.
***
Внутри домика было тесно, но удивительно уютно.
Лаурелин обустроила свое жилище со странной смесью древней строгости и внезапно нахлынувшего гильдейского хлама. На массивных бревенчатых стенах висели сложнейшие астрономические карты эпохи расцвета драконьей магии, начертанные на пергаменте из кожи виверны. Рядом с ними на гвоздике красовалась нелепая войлочная прихватка в форме рыбы, которую вчера притащил Хэппи.
Огромный книжный шкаф, доставленный на прошлой неделе из руин королевской библиотеки, ломился от древних трактатов по рунической магии, теории вероятностей и... стопки бульварных любовных романов, которые Лари втихаря одалживала у Люси, заявляя, что «исследует уровень деградации современной беллетристики».
Очаг весело потрескивал сухими березовыми дровами. Нацу, усевшись прямо на ковер по-турецки, возился с разделкой злосчастного сома, орудуя гигантским охотничьим ножом и периодически подогревая лезвие собственным дыханием.
– Сеструха, а че Зереф пишет? – спросил он вдруг, с силой вонзая нож в хребет рыбины. – Он прислал ту открытку с горами, которую ты требовала?
Лаурелин сидела у окна в глубоком кресле-качалке, забравшись в него с ногами. На ее коленях лежал раскрытый блокнот с чистыми листами, в руке она крутила золотое перо.
– Прислал, – негромко отозвалась она.
Ее взгляд метнулся к подоконнику, где под круглым стеклянным пресс-папье лежал плотный лист бумаги с изображением заснеженных пиков хребта Каэлум.
– Пишет, что яблоня прижилась. Мавис научилась печь яблочные пироги. Правда, сожгла две печи, прежде чем поняла, что иллюзорный огонь не запекает тесто, но Зереф счастлив. Он говорит, что никогда в жизни не ел ничего вкуснее углей с корицей.
– Хи-хи, Первый мастер совсем как Нацу! – хихикнул Хэппи, сидевший на спинке кресла Лари и с вожделением следивший за разделкой рыбы. – Нацу тоже все сжигает!
– Зереф всегда был склонен к мазохизму, – фыркнула Лари, но в ее голосе прозвучала редкая, теплая мягкость. – Жить в глуши, без магии, без слуг, питаться горелыми пирогами... Какое падение для Черного владыки. Впрочем, Август навестил их на прошлой неделе.
Нацу замер. Нож в его руке остановился:
– Старик Август? И как?
– Никто никого не убил, если тебя это интересует, – Лаурелин перевернула страницу блокнота. – Зереф плакал. Мавис плакала. Август, судя по письму, пытался держать лицо государственного деятеля, но сломался, когда Мавис назвала его «сыночком» и заставила надеть шерстяные носки. Теперь Царь Магии официально оформляет отпуск в Арболесе на два месяца каждое лето. Будет помогать отцу копать картошку.
Люси, разливавшая чай по глиняным кружкам, тихо всхлипнула и шмыгнула носом:
– Это так... так трогательно... Боже, семья наконец-то вместе...
– Люси, прекрати сырость разводить, – поморщилась Лари, хотя уголки ее губ дрогнули. – Из-за твоих слез у меня пергамент размокнет. Лучше скажи, почему эта железная бестолочь Гажил вчера орал под моими окнами в полночь?
Нацу снова заржал, отрезая жирный кусок рыбьего филе:
– А-а-а! Это он песню сочинил! Про то, как ты спасла мир! Там были слова: «Она заморозила время, как сталь на морозе, ее руны сияют, как ржавчина на паровозе!» Он хотел спеть тебе серенаду, но Леви огрела его словарем по шее и утащила домой!
– Какое счастье, что у этой девочки есть тяжелые книги, – вздохнула Лаурелин, пригубив горячий чай. – Иначе мне пришлось бы применить на Гажиле заклятие немоты на пару столетий. Мой слух слишком хрупок для его индустриального фольклора.
Дверь домика снова распахнулась — на этот раз без стука, но вполне цивилизованно.
На пороге возникла Венди. Маленькая волшебница куталась в пушистый зеленый шарф, а в руках держала плетеную корзинку, накрытую вышитым полотенцем.
– Доброе утро всем! – радостно поздоровалась девочка, аккуратно снимая сапожки у входа. – Лари-сан, я принесла мазь от Полюшки! Она добавила туда экстракт лунных лилий, чтобы ваши ожоги на плече больше не чесались от холода!
– Венди, золотко мое, – Лаурелин моментально отставила чашку и протянула к девочке руки с видом умирающей страдалицы. – Спаси меня. Мое правое плечо ноет так, словно туда вонзили ржавый драконий коготь и методично проворачивают его каждые пять минут. Я страдаю. Я невыносимо, благородно страдаю.
– Да врет она все! – крикнул Нацу от очага. – Она вчера этим плечом бревно пятиметровое на террасе ворочала, когда перила чинила!
– Это было тактическое превозмогание, варвар! – Лари метнула в брата сухой мандариновой коркой, попав прямо в лоб. – Я ненавижу боль! Имею я право получить немного сочувствия в этом суровом мире?!
Венди тихо засмеялась, подходя к креслу и доставая из корзинки глиняную баночку:
– Конечно, Лари-сан. Садитесь ровно, я наложу повязку.
Лаурелин послушно спустила край кардигана и рубашки, обнажая правое плечо.
Кожа там уже почти зажила: страшные багровые ожоги от магии распада Акнологии превратились в бледные, розоватые следы, которые постепенно затягивались новой плотью. Но старый, широкий шрам — след дракона из ее далекого детства — оставался неизменным. Он белел на смугловатой коже грубым напоминанием о том дне, когда рухнул ее первый мир.
Венди замерла, осторожно коснувшись пальцами прохладной мази:
– Лари-сан... Этот шрам. Он ведь от того самого дракона? Который напал на вашу деревню четыреста лет назад?
В комнате на мгновение стало тихо. Даже Нацу перестал кромсать сома, бросив быстрый, внимательный взгляд на сестру.
Лаурелин смотрела в окно, на текущую реку.
– Да, – негромко ответила она. – Дракон по имени Драгнир. Железный ящер с черными крыльями. Он спустился с гор на рассвете. Мы спали. Дом загорелся в первую же секунду. Зереф успел выскочить во двор, а я побежала в детскую... Нацу был маленьким. Он даже не проснулся от дыма, просто задохнулся у меня на руках.
Она говорила спокойно, без слез, без пафоса — математически выверенным тоном человека, который сотни раз прокручивал это уравнение в голове.
– Дракон ударил хвостом по крыше. Балка рухнула, и его коготь задел меня, когда я пыталась закрыть мертвого брата собой. Вот тогда я и активировала руну. Я поняла, что мир сошел с ума. Что драконы сожрут все, до чего дотянутся. Зереф остался снаружи... Он выбрал путь мести и воскрешения. А я... я была трусихой. Я просто заперла себя в пустоте, где не было огня. Где не было боли.
Она замолчала.
Венди мягко, с бесконечной нежностью нанесла прохладную мазь на плечо девушки. Целебное тепло растеклось по мышцам, снимая ноющую боль.
– Вы не были трусихой, Лари-сан, – тихо сказала Венди, завязывая чистый бинт. – Вы сохранили себя, чтобы спасти их обоих, когда придет время. Без вас Нацу погиб бы в той битве. И Зереф-сан тоже.
– Без меня эти два дурака давно бы превратили континент в радиоактивную пустыню, – Лаурелин скривила губы в привычной саркастичной усмешке, стряхивая наваждение грусти. – Нацу, жарь уже своего монстра! Я голодна как стая вулканических волков, и если ты сожжешь рыбу, я заставлю тебя есть сырую чешую!
– Уже жарится, сеструха! – Нацу с облегчением осклабился, выкладывая огромные стейки на раскаленную сковороду, стоявшую прямо на углях очага. – У меня огонь правильный, драконий! Пальчики оближешь!
Запахло жареной рыбой, чесноком, укропом и печеным хлебом.
Маленькая кухня наполнилась суетой, смехом, спорами о том, сколько перца нужно сыпать в соус, и воплями Хэппи, требовавшего «рыбью голову для научного анализа».
Лаурелин сидела в кресле, поправляя повязку на плече, и смотрела на этот хаос.
Настенные часы над очагом продолжали свой мерный, неумолимый бег.
*Тик. Так. Тик. Так.*
Но звук больше не казался ей погребальным звоном. Он стал ритмом. Пульсом. Стук часов сливался с треском дров в очаге, с шипением масла на сковороде, с громким хохотом Нацу и ворчанием Люси.
Они были здесь. В этой секунде. И эта секунда была наполнена жизнью до самых краев.
***
К вечеру гости разошлись.
Люси утащила Нацу обратно в город — принцесса Хисуи прислала очередной запрос на восстановление библиотеки, и кто-то должен был таскать тяжелые гранитные плиты. Венди ушла в гильдию помогать Полюшке с разбором лекарственных трав, а Хэппи, объевшись жареной сомятины до состояния круглого шара, мирно спал на шерстяном коврике возле очага, тихо посапывая во сне.
В доме воцарилась тишина.
Не мертвая тишина стазиса, а мягкий, живой вечерний покой. В очаге догорали угли, отбрасывая на бревенчатые стены длинные, дрожащие тени. За окном сгущались синие сумерки. Река шумела громче, перекатывая гальку в темноте.
Лаурелин сидела на деревянных ступеньках террасы, зябко кутаясь в кардиган. Рядом с ней на досках стояла дымящаяся кружка с травяным чаем.
Она смотрела на воду.
В темноте река казалась черной лентой из жидкого обсидиана. На ее поверхности дрожали отражения первых вечерних звезд — тех самых далеких, холодных солнц, которые светили над миром четыреста лет назад и будут светить еще через сорок веков.
– Не спится?
Лари не повернула головы. Она знала, что он вернется. Убийцы Драконов передвигались бесшумно для обычных людей, но для нее эфирный след Нацу был ярче любого маяка — густой, яростный запах раскаленного кремня и открытого пламени.
Нацу опустился на ступеньку рядом с ней, без церемоний привалившись плечом к ее плечу. От него исходило мощное, ровное тепло, словно рядом присела большая домашняя печь.
– Я отправил Люси домой, – сказал он, глядя на воду. – Она устала. Весь день с этими дурацкими королевскими бумагами возилась.
– Люси хорошая девочка, – негромко произнесла Лаурелин. – Терпеливая. Другая бы давно выжгла тебе мозги за твой невыносимый характер.
– Да нормальный у меня характер! – беззлобно буркнул Нацу.
Они помолчали.
Ветер с реки шевелил их волосы. Розовые пряди Нацу смешивались с розово-черными локонами сестры. Издалека, со стороны Магнолии, доносились приглушенные звуки вечернего города: звон колокола на ратуше, чей-то далекий смех, лай собак.
– Лари, – вдруг тихо позвал Нацу.
– М-м?
– Ты ведь... боишься, да?
Лаурелин замерла. Ее тонкие пальцы, сжимавшие кружку, побелели в суставах.
Она медленно повернула голову, смерив брата долгим, нечитаемым взглядом черных глаз:
– Чего я, по-твоему, должна бояться, мелкий? Я остановила Акнологию. Я переписала законы темпоральной сингулярности. Я видела, как рушатся империи.
– Ты боишься времени, – просто сказал Нацу, глядя ей прямо в глаза. В его темных драконьих зрачках плясали отблески звезд. – Я чувствую это. Ты стоишь в этой ледяной реке каждое утро не потому, что тебе нравится мерзнуть. Ты ненавидишь холод. Ты стоишь там, потому что боишься, что если выйдешь на берег... время унесется вперед, а ты останешься одна.
Лари открыла рот, чтобы выдать очередную колкость. Чтобы назвать его идиотом, напомнить о его слабом умственном развитии, отшутиться, выстроить привычную стену из сарказма и превосходства.
Слова не пошли.
Они застряли в горле колючим, ледяным комом.
Она опустила взгляд на свои ладони. На бледную кожу, на которой не было ни единой морщинки. На золотые руны, спавшие под ключицами.
– Мое тело изменено, Нацу, – ее голос прозвучал так тихо, что едва перекрывал шелест речных струй. – Стазис проник слишком глубоко. Мои клетки регенерируют по законам нулевой координаты. Зереф стал смертным, потому что его проклятие держалось на отрицании жизни, а когда он принял ее — узы пали. Но я... я не была проклята богами. Я сама создала свою вечность.
Она подняла глаза к звездам:
– Я не старею, Нацу. Или старею так медленно, что это неотличимо от бессмертия. Пройдет пятьдесят лет. Ты постареешь. Твои огненные кулаки остынут. Люси покроется сединой. Макаров, Эрза, Грей... вы все уйдете. Река унесет вас, как эти кленовые листья. А я... я останусь сидеть на этих ступеньках. Двадцатичетырехлетняя. С чашкой остывшего чая. И буду смотреть на воду.
Она горько, сухо усмехнулась, качнув головой:
– Я спасла вас от Акнологии. Но кто спасет меня от бесконечного кладбища, в которое превратится этот мир через сотню лет?
На площади террасы повисла тишина.
Только река билась о сваи: *плеск, плеск, плеск*. Отсчитывая секунды, которых у смертных было так мало, а у нее — слишком много.
Внезапно тяжелая, горячая ладонь Нацу опустилась ей на макушку и с силой взлохматила ее аккуратно уложенные волосы, превращая прическу в форменное гнездо.
– Ай! – Лари дернулась, возмущенно вскинув подбородок. – Ты с ума сошел?! Больно же!
– Дура ты, сеструха, – совершенно спокойно, даже ласково произнес Нацу, убирая руку. – Хоть и старшая. И магия у тебя заумная. А мозгов — как у того сома под корягой.
– Что-о-о?! – в ее глазах на миг вспыхнуло опасное золотое пламя.
– Да то! – Нацу повернулся к ней всем корпусом, и его лицо озарилось той самой непобедимой, безумной улыбкой, перед которой пасовали боги и демоны. – Ты думаешь на сто лет вперед! На двести! На тысячу! Какая к черту разница, что будет через сто лет?! Игнил тоже был древним. Он жил тысячи лет до меня. Он знал, что драконы обречены. Но когда он учил меня разводить костер в пещере, когда он орал на меня за то, что я спалил ему усы... он был со мной прямо в ту секунду!
Он ткнул горячим пальцем прямо в ее правое плечо, в черную метку «Хвоста Феи»:
– Старик Макаров не просто так поставил тебе эту метку. «Хвост Феи» — это не про вечность, Лари. Это про то, чтобы гореть прямо сейчас. Если нам суждено умереть через пятьдесят лет — значит, эти пятьдесят лет мы будем орать, драться, ломать столы и жрать мясо так, чтобы черти в преисподней завидовали!
Он схватил ее за руку — крепко, до хруста в суставах, заставляя почувствовать его бешеный пульс:
– А если ты останешься после нас... значит, ты будешь помнить. Ты будешь сидеть на этой чертовой террасе и рассказывать новым соплякам в гильдии, каким великим идиотом был Нацу Драгнил! Ты будешь хранить наш огонь! Разве это плохо — быть тем, кто помнит рассвет?
Лаурелин смотрела на него.
Ее холодный, математический разум, привыкший просчитывать вероятности на века вперед, дал сбой. В уравнении Нацу не было логики. В нем не было защиты от энтропии. В нем была только чистая, животная, неистребимая жажда бытия.
Жить не ради того, чтобы дойти до конца реки. А ради того, чтобы почувствовать вкус воды прямо сейчас.
– Ты неисправимый романтик, братишка, – прошептала она.
В уголках ее черных глаз предательски блеснула влага. Лари поспешно сморгнула ее, сжав горячие пальцы брата в ответ:
– Идиотский план. Абсолютно нерациональный.
– Зато веселый! – Нацу широко ухмыльнулся во всю пасть, обнажая острые клыки. – Ну так че? Хватит мерзнуть в реке по утрам?
Лаурелин медленно перевела взгляд на темную воду. Затем на свои босые ноги.
– Нет, – тихо, но с легкой насмешкой ответила она. – В реку я все равно буду лазить.
– Да почему?!
– Потому что я ненавижу холод, – Лари гордо вздернула подбородок, и в ее глазах снова заплясали те самые дерзкие, высокомерные золотые искры. – А побеждать то, что ты ненавидишь, каждое утро — лучшее упражнение для поддержания чувства собственного превосходства над мирозданием.
Нацу пару секунд смотрел на нее круглыми глазами, а