← Назад к обзору

Страх

Лабиринт зеркальных осколков

– Посмотри на меня, Дилли. Это приказ.

Голос Вилли, ставший за последние годы ниже и жестче, эхом отразился от кафельных стен ванной комнаты. Дилли медленно поднял голову. В огромном зеркале, обрамленном золоченой рамой, отражались трое. Билли стоял чуть поодаль, прислонившись к дверному косяку; его пальцы привычно перебирали четки из черного агата — привычка, появившаяся вместе с должностью верховного аудитора фонда Скруджа. Вилли стоял вплотную к Дилли, его рука в кожаной перчатке покоилась на затылке младшего брата, пальцы слегка сжимали перья, не давая отвернуться.

– Что ты там видишь? – продолжал Вилли, склонив голову к плечу Дилли. – Видишь ли ты наследника империи Макдак? Или ты видишь то, что вижу я — сломленную, никчемную тень, которая существует только благодаря нашему милосердию?

Дилли смотрел на свое отражение. Его глаза, когда-то горевшие азартом и жаждой наживы, теперь казались двумя провалами в бездну. На шее, скрытой высоким воротником шелковой рубашки, он чувствовал холодный обод микрочипа — последняя разработка Билли, гарантирующая, что Дилли не сможет отойти от братьев более чем на пятьдесят метров, не испытав парализующий удар тока.

– Я вижу... то, что вы создали, – прошептал Дилли. Его голос был сухим, как пергамент.

– Мы создали совершенство, – Билли подал голос от двери, не отрываясь от своих четок. – Мы убрали из тебя всё лишнее, Дилли. Твою лень, твою непредсказуемость, твою глупую надежду на то, что мир — это игра, в которой можно выиграть честно. Мы дали тебе структуру. Мы дали тебе цель.

– Цель быть вашей вещью? – Дилли рискнул поднять взгляд на Вилли через зеркало.

Вилли усмехнулся. В этой улыбке не было тепла, только хищное удовлетворение. Он медленно провел свободной рукой по щеке Дилли, едва касаясь кожи кончиками пальцев.

– Ты не просто вещь, Дилли. Ты — наш общий секрет. Наша самая дорогая инвестиция. Знаешь, завтра Скрудж официально передает нам управление всеми активами. Он считает, что ты слишком болен, чтобы присутствовать на церемонии. Он подписал бумаги о твоей недееспособности, даже не глядя. Он доверяет Билли... и он боится меня.

– Он не знает, что вы со мной сделали, – Дилли почувствовал, как к горлу подкатывает знакомый ком. – Если бы он только заглянул в эту комнату...

– Он бы увидел двух заботливых братьев, ухаживающих за своим психически нестабильным родственником, – перебил его Билли, подходя ближе. – Ты сам создал этот образ годами своих афер. Мы просто довели его до логического завершения. Для всего мира ты — трагедия семьи Макдак. Для нас ты — фундамент.

Билли положил руку на другое плечо Дилли. Теперь младший брат был зажат между ними, как в тисках. В зеркале они казались единым целым — трехглавым чудовищем, где одна голова была мертва, а две другие пировали на её останках.

– Сегодня особенная ночь, – прошептал Вилли на ухо Дилли, обжигая дыханием. – Билли уходит на встречу с советом директоров. Мы останемся одни. Помнишь, что я обещал тебе в прошлый раз? Мы продолжим изучать пределы твоего терпения.

Дилли вздрогнул. Вилли любил «эксперименты». Он называл это закалкой характера, но на деле это были часы систематического унижения, когда Вилли проверял, сколько боли и стыда может вынести Дилли, прежде чем его разум окончательно отключится.

– Вилли, не переусердствуй, – бросил Билли, направляясь к выходу. – Завтра он должен быть в состоянии подписать дополнительные протоколы. Его рука не должна дрожать.

– Я буду аккуратен, Билли. Ты же знаешь, я ценю свои игрушки.

Дверь закрылась, и щелчок замка прозвучал как выстрел. В ванной воцарилась тишина, нарушаемая только мерным капанием воды из крана. Вилли медленно развернул Дилли к себе, не выпуская его затылка.

– Ну что, «мастер схем», – Вилли прищурился. – О чем ты думаешь сейчас? Планируешь побег? Или, может, надеешься, что я внезапно вспомню о «братской любви» и отпущу тебя?

– Я ни на что не надеюсь, Вилли.

– Ложь, – Вилли резко дернул его за волосы, заставляя Дилли вскрикнуть. – В твоих глазах всё еще горит этот крошечный огонек ненависти. Ты ненавидишь меня больше, чем Билли, потому что Билли использует твой разум, а я... я владею твоим телом. Я заставляю тебя чувствовать то, что ты хочешь забыть.

Вилли толкнул Дилли к стене. Кафель был холодным, пробирающим до костей.

– Раздевайся, – приказал Вилли, доставая из кармана тонкий стеклянный флакон с каким-то маслом. – Сегодня мы будем учиться послушанию без слов. Если я услышу от тебя хоть звук, который мне не понравится — чип на твоей шее сработает на максимальной мощности.

Дилли дрожащими пальцами начал расстегивать пуговицы рубашки. Каждое движение давалось ему с трудом. Он чувствовал себя насекомым под микроскопом.

– Быстрее, – Вилли нетерпеливо постукивал пальцами по раковине. – Ты ведь не хочешь, чтобы я тебе помогал? Ты помнишь, что случилось в прошлый раз, когда я потерял терпение.

Дилли помнил. Шрам на его бедре, скрытый под брюками, всё еще ныл в дождливую погоду. Он ускорил движения, сбрасывая одежду на холодный пол. Оставшись в одном белье, он замер, обхватив себя руками.

– Встань на колени, – голос Вилли стал тихим и вкрадчивым. – И не смей закрывать глаза. Я хочу, чтобы ты видел каждое свое унижение в этом зеркале.

Дилли опустился на колени. Холод кафеля обжег его кожу. Он смотрел в зеркало, на свое бледное, исхудавшее тело, и на Вилли, который возвышался над ним, как темный ангел возмездия. Вилли открыл флакон, и комнату наполнил тяжелый, приторный запах сандала.

– Знаешь, Дилли, Билли считает тебя инструментом, – Вилли начал медленно втирать масло в плечи брата. Его руки были сильными, движения — уверенными и болезненными. – Он видит в тебе цифры и возможности. А я вижу искусство. Искусство того, как воля превращается в прах. Как гордость становится мольбой.

Вилли наклонился ниже, его губы коснулись уха Дилли.

– Ты ведь любишь это, не так ли? Эту определенность. Тебе больше не нужно ничего решать. Не нужно хитрить. Твоя единственная задача — быть здесь. Быть моим.

– Я никогда... не буду твоим... по-настоящему, – прохрипел Дилли, хотя его тело предательски отозвалось на прикосновения.

Вилли резко нажал на точку за ухом Дилли, вызывая вспышку острой боли.

– Ошибаешься. Ты уже мой. Твой разум может кричать о ненависти, но твое тело знает своего хозяина. Ты вздрагиваешь от каждого моего шага. Ты замираешь, когда я вхожу в комнату. Это и есть истинная принадлежность.

Вилли заставил Дилли повернуться спиной к зеркалу и прижаться грудью к холодной стене.

– Сегодня мы проверим, насколько глубоко ты готов зайти, чтобы избежать боли, – Вилли достал из-под раковины кожаный ремешок. – Я буду задавать вопросы. За каждый неправильный ответ — удар. За каждое молчание — разряд чипа.

– Какие вопросы? – Дилли зажмурился, чувствуя, как страх парализует его.

– Простые. О твоем месте в этом доме. О твоем отношении к нам. О том, кем ты являешься на самом деле.

Вилли ударил ремешком по стене рядом с головой Дилли. Звук был как выстрел.

– Вопрос первый: кто является твоим единственным законом и защитой в этом мире?

Дилли молчал. Он чувствовал, как пот стекает по спине.

– Время вышло, – холодно произнес Вилли.

Дилли не успел даже вдохнуть, когда чип на его шее взорвался ослепительной болью. Электрический разряд прошел через всё тело, выкручивая мышцы. Дилли упал на пол, содрогаясь в конвульсиях. Его крик захлебнулся в горле.

– Вставай, – Вилли равнодушно наблюдал за ним. – Мы только начали.

Дилли с трудом поднялся на четвереньки. Его зрение было затуманено, в ушах звенело.

– Повторяю вопрос: кто твой закон?

– Вы... – выдавил Дилли, хватаясь за край ванны. – Ты и Билли.

– Правильно. Но не совсем точно. Билли — твой архитектор. А я — твой бог. Повтори.

– Ты... мой бог, – слова давались с трудом, они казались ядом на языке.

– Хорошо. Вопрос второй: заслуживаешь ли ты свободы?

Дилли поднял голову. В его глазах на мгновение вспыхнуло то самое сопротивление, о котором говорил Вилли.

– Каждый... заслуживает свободы.

Удар ремешка пришелся по спине, оставляя мгновенно вспухшую красную полосу. Дилли вскрикнул, вцепляясь ногтями в эмаль ванны.

– Неправильный ответ. Ты не «каждый». Ты — Дилли. Ошибка системы, которую мы исправили. Ты заслуживаешь только того, что мы тебе даем. Повтори: я не достоин свободы.

– Я... не достоин... свободы, – Дилли уткнулся лбом в холодный край ванны. Слезы наконец потекли по его щекам, смешиваясь с маслом на коже.

– Вот так, – Вилли подошел сзади и обхватил его за талию, поднимая с колен. – Видишь, как легко становится, когда ты перестаешь лгать самому себе?

Вилли развернул его к зеркалу. Дилли видел свое лицо — искаженное болью, мокрое от слез, с красным следом на шее от чипа.

– Смотри на это, – прошептал Вилли, прижимаясь лицом к его затылку. – Это — твоя истина. Ты — наш раб. Моя личная игрушка. И тебе это нравится, Дилли. Нравится, потому что это единственный способ для тебя чувствовать себя живым. Без нас ты — пустота.

Вилли начал медленно развязывать шнурок на белье Дилли.

– Сегодня я буду особенно добр к тебе, – продолжал он, и его голос вибрировал от предвкушения. – Я покажу тебе, что такое настоящая преданность. Ты будешь просить меня не останавливаться. Ты будешь умолять о боли, лишь бы не возвращаться в ту пустоту, в которой ты жил раньше.

– Пожалуйста... Вилли... – Дилли попытался обернуться, но брат прижал его сильнее.

– «Пожалуйста, хозяин», – поправил Вилли. – Скажи это. И тогда, возможно, я позволю тебе забыться в моих руках на пару часов.

Дилли закрыл глаза. В его голове проносились обрывки воспоминаний: приключения, смех Хьюи, ворчание Скруджа, запах моря на лодке Дональда. Всё это казалось картинками из чужой, давно забытой книги. Реальностью были только эти руки на его теле, этот запах сандала и этот невыносимый, всепоглощающий холод.

– Пожалуйста... хозяин... – прошептал он, окончательно сдаваясь.

Вилли торжествующе улыбнулся своему отражению в зеркале. Он победил. Снова. Каждую ночь он ломал Дилли, и каждую ночь он наслаждался этим процессом, как в первый раз. Для него это было высшим проявлением власти — не просто владеть активами империи, а владеть душой того, кто когда-то считал себя равным.

– Хороший мальчик, – Вилли поцеловал его в плечо, прямо над свежим шрамом. – Теперь пойдем в спальню. Билли вернется поздно, у нас много времени.

Он повел Дилли из ванной, как послушное животное на поводке. Дилли шел, не поднимая глаз. Он знал, что завтра Билли снова заставит его работать с цифрами, снова будет говорить о «структуре» и «целях». Он знал, что Скрудж снова пройдет мимо его двери, не подозревая о том, что происходит внутри.

Но сейчас, в этой темноте коридоров поместья Макдак, существовал только Вилли и его воля. Дилли чувствовал, как его собственное «я» окончательно растворяется, уступая место той тени, которую из него вылепили братья. Он больше не был Дилли Даком. Он был эхом в пустом панцире, инструментом в руках мастеров, рабом, который научился любить свои цепи.

А где-то в глубине особняка, в запертом сейфе Билли, лежал старый диктофон с записью, которую Дилли когда-то считал своим спасением. Пленка давно осыпалась, а сам аппарат покрылся пылью. Правда больше не имела значения. В мире, который создали Билли и Вилли, единственной правдой была сила. И Дилли усвоил этот урок лучше всех.

Когда дверь спальни закрылась, тишина поместья Макдак стала абсолютной. Это была тишина склепа, в котором заживо похоронили младшего из братьев, оставив его на растерзание тем, кто называл себя его семьей. И в этой тишине не было места для мести. Только для бесконечного, серого послушания под присмотром двух монстров, носивших лица его братьев.