Странное чувство
Сломанный шифр и два детектива
***
«…и тогда инспектор Морроу, устало потёрши переносицу, обвёл взглядом своих изумлённых коллег. Он улыбнулся, впервые за эти долгие три дня. „Это элементарно, господа, — произнёс он, указывая на крошечную царапину на оконной раме. — Убийца — не садовник. Убийца — это сама леди Эшворт“».
Голос Хейзел стих, растворившись в вечерней прохладе сада. Последнее слово повисло в воздухе, словно маленькая точка, поставленная в конце длинной и запутанной истории. Она медленно закрыла книгу, и тишина, которая опустилась на них, была густой и почти осязаемой. Солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в оттенки персика и фиалки, а длинные тени от яблонь превратили их уединённый уголок в таинственную сцену из того самого детектива.
Хейзел перевела дыхание. Она читала почти два часа, и от долгого напряжения горло немного першило, но она не обращала на это внимания. Всё это время она чувствовала, как Вару, сидевший рядом, превратился из насмешливого наблюдателя в увлечённого слушателя. Он больше не ёрзал, не отпускал саркастических замечаний и не постукивал пальцами по колену. Он просто слушал, и это было самым удивительным событием за весь день.
Наконец он пошевелился. Медленно, словно выходя из транса.
– Мда… – протянул он, и его голос прозвучал непривычно хрипло. Он кашлянул, пытаясь вернуть себе обычную интонацию. – Вот это поворот событий. Не ожидал. Я думал, это дворецкий. Всегда же дворецкий.
Он снял очки, протёр их краем своей зелёной толстовки и снова надел. Хейзел впервые увидела, как он делает это, и на миг её сердце пропустило удар. Это был такой простой, человеческий жест, совершенно не вязавшийся с его образом язвительного шута.
– Книга очень интересная, – добавил он, глядя куда-то в сторону, на густеющие тени под кустом сирени. – Мне понравилось.
Его слова были брошены небрежно, почти сквозь зубы, будто он признавался в чём-то постыдном. Будто ему стоило огромных усилий выдавить из себя эту простую похвалу.
Хейзел улыбнулась. Не широко, а лишь уголками губ, но эта улыбка была наполнена таким тёплым светом, что, казалось, могла бы разогнать сгущающиеся сумерки.
– Я рада, – тихо сказала она.
И в этом простом «я рада» не было ни капли триумфа или желания сказать «а я же говорила». Была лишь искренняя, тихая радость от того, что ей удалось поделиться чем-то важным с этим колючим, непонятным парнем, и он это принял.
Вару бросил на неё быстрый, почти неуловимый взгляд из-под своих зелёных стёкол. Ему отчаянно захотелось сказать что-нибудь едкое. Прокомментировать её «ангельскую» улыбку, высмеять наивность или просто ляпнуть какую-нибудь гадость, чтобы вернуть мир в привычное, понятное ему русло, где он — хищник, а все остальные — потенциальные жертвы. Но слова застряли в горле. Рядом с ней привычные механизмы защиты давали сбой.
– Ага, – буркнул он, резко поднимаясь со скамейки. Движение получилось слишком резким, почти паническим. – Ладно, я пойду. Дела есть.
Какие дела могли быть у него в сгущающихся сумерках, он и сам не знал. Но оставаться здесь, в этой опасной близости, в этой непривычной тишине, наполненной невысказанными эмоциями, он больше не мог. Это было похоже на хождение по минному полю.
Он развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, засунув руки глубоко в карманы. Он шёл быстро, почти бежал, словно спасался от чего-то.
Хейзел долго смотрела ему вслед, пока его зелёная фигура не растворилась в сумерках у входа в дом. Она прижала книгу к груди, чувствуя, как её твёрдый переплёт успокаивающе давит на рёбра.
«Такой милый, – пронеслось у неё в голове. – Особенно когда притворяется, что ему всё равно».
Эта мысль была такой неожиданной и тёплой, что она снова улыбнулась, на этот раз уже открыто и беззаботно. Он не был просто «милым». Он был сложным, запутанным, как самый хитроумный детективный сюжет. Он был ребусом, который отчаянно не хотел, чтобы его разгадали, но при этом оставлял повсюду подсказки. И Хейзел с удивлением поняла, что ей доставляет огромное удовольствие собирать эти подсказки.
Она поднялась, вдыхая прохладный вечерний воздух, пахнущий влажной землёй и увядающими цветами. Пора было возвращаться в этот сумасшедший дом.
***
Вару влетел в свою комнату, как ураган, и с силой захлопнул за собой дверь. Замок щёлкнул с оглушительным треском. Он сорвал с себя очки и швырнул их на стол, заваленный проводами, микросхемами и какими-то непонятными механизмами. Комната встретила его привычным хаосом: на полу валялись банки с краской, по стенам были развешаны чертежи новых ловушек, а в углу громоздилась гора разобранных бытовых приборов. Это был его мир. Его крепость. Место, где всё подчинялось его логике, его правилам.
Но сегодня что-то было не так. Стены давили. Привычный беспорядок казался не творческим, а удушающим. Он прошёлся из угла в угол, потом ещё раз, и ещё, как зверь в клетке.
Он пытался разозлиться. На неё. На себя. На весь этот идиотский мир. Зачем она вообще приехала? Сидела бы у себя дома, читала свои книжки. Нет, ей надо было явиться сюда, в его мир, и всё испортить. Испортить своим спокойствием, своей дурацкой добротой, своим этим… платьем.
Блин, такое красивое. Особенно в этом платье.
Мысль ударила, как разряд тока. Он замер посреди комнаты. Синее, васильковое, как небо в тот дурацкий полдень. Оно так шло к её светлым волосам и голубым глазам. И то, как она сидела на скамейке, поджав под себя ноги, и как солнце играло в её волосах, когда она наклоняла голову, читая… И её голос. Тихий, ровный, без единой фальшивой ноты. Он мог бы слушать его вечно.
Вару с силой ударил кулаком по стене. Костяшки обожгло тупой болью.
– Блин, чёрт, только не это! – прошипел он сквозь зубы. – Только не это…
Что «это»? Это липкое, тёплое чувство, которое разливалось в груди, когда она улыбалась. Это странное желание немедленно придушить любого, кто посмеет её обидеть. Это идиотское, совершенно нелогичное влечение, которое он испытывал, просто находясь рядом с ней.
Он, Вару, пятый клон, гений пранков и король хаоса, не мог… Он не имел права на такие чувства. Чувства — это слабость. Уязвимость. А он не был ни слабым, ни уязвимым. Он был тем, кто дёргает за ниточки, а не куклой на них.
Нет. Нет, нет и нет. Он не позволит какой-то девчонке в дурацком платье разрушить его мир. Он должен был это выбить из головы. Немедленно.
Его взгляд метнулся по комнате в поисках спасения. Инструменты. Точно. Работа. Нужно что-то делать. Что-то ломать, паять, конструировать. Что-то, что требует полной концентрации.
Он бросился к своему рабочему столу, сгрёб в сторону хлам, освобождая пятачок чистого пространства. Схватил паяльник, моток медной проволоки, несколько транзисторов. В его голове уже давно зрел план новой, усовершенствованной «бомбы-вонючки» с таймером и дистанционным управлением. Идеальное средство, чтобы вернуть всё на круги своя. Чтобы снова стать тем, кого все ненавидят и боятся.
Паяльник в руке нагревался, наполняя комнату знакомым запахом канифоли. Вару склонился над столом, пытаясь сосредоточиться на тонкой работе. Вот сюда этот конденсатор… а этот резистор — вот сюда…
Но пальцы не слушались. Руки, которые могли собрать и разобрать сложнейший механизм с закрытыми глазами, сегодня предательски дрожали. А перед глазами вместо схемы стояло её лицо. Её улыбка. Её глаза цвета утреннего неба.
– Чёрт! – он с силой отбросил паяльник. Тот со стуком упал на специальную подставку.
Ничего не помогает. Она была повсюду. В воздухе, в мыслях, в каждом ударе его взбесившегося сердца. Вару без сил опустился на стул и закрыл лицо руками. Впервые за долгое время он почувствовал себя абсолютно, совершенно беспомощным.
***
Хейзел шла по садовой дорожке, прижимая к себе книгу, ставшую вдруг чем-то большим, чем просто сборник страниц. Она чувствовала себя так, словно только что успешно обезвредила бомбу, не зная, как именно это сделала.
У самого дома, на крыльце, сидел Зонтик. Поджав под себя ноги, он что-то увлечённо рисовал в своём альбоме. При появлении Хейзел он вздрогнул и инстинктивно попытался спрятать рисунок, но было уже поздно.
– Привет, Зонтик, – мягко улыбнулась ему Хейзел. – Что ты рисуешь?
– А… я… ничего особенного, – пролепетал он, заливаясь краской. Его щеки стали почти такого же цвета, как шарф, который он носил даже в тёплую погоду. – Просто… пейзаж.
– Можно посмотреть? – спросила она, присаживаясь рядом.
Зонтик колебался секунду, но в голосе Хейзел было столько искреннего дружелюбия, что он не смог отказать. Он робко протянул ей альбом.
На листе был нарисован не пейзаж. Это был портрет. Невероятно точный и в то же время какой-то одухотворённый портрет Пика. Он был изображён не хмурым и злым, как обычно, а задумчивым, смотрящим куда-то вдаль. В его глазах, нарисованных простым карандашом, Зонтику удалось передать какую-то скрытую тоску и силу.
– Ого, – выдохнула Хейзел. – Это… это потрясающе, Зонтик. Ты очень талантлив. Ты поймал что-то… настоящее.
Зонтик густо покраснел от похвалы. – Спасибо… Я просто… люблю рисовать.
– Как твоё плечо? – сменила тему Хейзел, чтобы не смущать его ещё больше.
– Уже почти не болит, – он коснулся плеча. – Спасибо тебе. И за мазь… и за всё.
– Не за что, – она ободряюще коснулась его руки. – Мы же теперь вроде как семья, должны помогать друг другу.
Зонтик поднял на неё свои большие, влажные глаза, в которых светилась благодарность. В этот момент из дома вышел Пик.
Он замер на пороге, как грозовая туча, готовая разразиться громом и молнией. Его взгляд упал на сидящих рядом Хейзел и Зонтика, на её руку на его руке. Затем его глаза метнулись к альбому, который она всё ещё держала. Лицо Пика окаменело.
Зонтик тут же отпрянул, словно обжёгся, и выхватил альбом из рук Хейзел, захлопнув его. Напряжение в воздухе стало таким плотным, что его можно было резать ножом.
– Я… я пойду, – пробормотал трефовый валет, вскакивая на ноги. Он, не глядя ни на кого, юркнул в дом, чуть не сбив с ног своего короля.
Пик проводил его испепеляющим взглядом, затем перевёл его на Хейзел. В его фиолетовых глазах плескался холодный огонь. Он явно что-то не так понял, но Хейзел не знала, что именно, и как это объяснить.
– Что ты от него хотела? – прорычал Пик. Его голос был низким и угрожающим.
– Ничего, – спокойно ответила Хейзел, вставая. Она не собиралась его бояться. – Мы просто разговаривали. Он показывал мне свои рисунки. Он очень талантлив.
– Не лезь к нему, – отрезал Пик. – И не лезь к Вару. Ты их не знаешь. Ты вообще ничего здесь не знаешь. Не суй свой нос, куда не просят, принцесса. Целее будешь.
С этими словами он резко развернулся и скрылся в доме, оставив Хейзел одну в сгущающихся сумерках. Его слова были грубыми и несправедливыми, но в них, помимо угрозы, слышалась… тревога? Он волновался. За Зонтика? Или за что-то ещё?
«Странный дом. Странные короли», – подумала Хейзел, но её решимость понять их всех только окрепла. Она не собиралась отступать.
Она вошла в дом. В гостиной Ромео пытался декламировать стихи Габриэлю, который засыпал его вопросами. Из кухни доносился голос Куромаку, который отчитывал Феликса за неправильную сортировку мусора. Обычный вечер в сумасшедшем доме.
Хейзел поднялась в свою временную комнату. Она положила детектив на прикроватную тумбочку. Книга, которая сегодня свела её с Вару, теперь казалась артефактом, ключом к какой-то тайне. Она провела пальцем по золотому тиснению на обложке. «Загадка закрытой комнаты». Кажется, настоящие загадки только начинались. И самая сложная из них — зеленоволосый шут, который сейчас, наверное, сидит в своей комнате и строит планы мести всему миру, чтобы никто, и в первую очередь он сам, не догадался, что в его собственном, тщательно запертом сердце, только что произошло нечто непоправимое. И имя этому — леди в васильковом платье.