← Назад к обзору

Связаны.

Золото в изумрудной оправе

Пещеры Лазурного Фонаря никогда не знали тишины. Своды из темного камня, покрытые влажным налетом и фосфоресцирующим мхом, постоянно вибрировали от гогота мелких бесов, криков истязаемых пленников и, конечно же, бесконечного потока брани их господина. Ци Жун обладал уникальным талантом наполнять любое пространство своим присутствием так, что остальным не хватало воздуха.

Для Лань Ифей последние недели слились в однообразное полотно из серого и зеленого. Утро начиналось с того, что она уворачивалась от летящего в голову подноса, если чай был «недостаточно горячим, чтобы ошпарить глотку небожителю», и заканчивалось глубокой ночью в огромной, заваленной шелками и шкурами постели демона.

Ци Жун стал требовательнее. Его забавляло придумывать новые способы «наказания» для своей строптивой горничной. Иногда он заставлял её стоять на коленях у кровати, пока сам пил вино, и использовать её спину как подставку для кубка. В другие ночи его страсть граничила с безумием — он впивался когтями в её бедра, оставляя глубокие борозды, и шептал на ухо вульгарные оскорбления, которые, впрочем, перемежались с хриплым, почти отчаянным дыханием.

– Ты всего лишь кусок мяса, Ифей, – говорил он вчера, наматывая её коричневые волосы на кулак так сильно, что у неё выступили слезы. – Человеческое отребье, которое я подобрал из канавы. Помни об этом, когда решишь, что можешь смотреть на меня как на равного.

– Тогда у вас очень плохой вкус в выборе мебели, господин, – ответила она тогда, задыхаясь, но не отводя взгляда. – Раз вы предпочитаете спать с отребьем.

Он ударил её — не слишком сильно, скорее наотмашь, чтобы стереть эту ухмылку. А потом взял её с такой яростью, будто пытался вытрясти из неё саму душу.

Сегодняшний день был особенно тяжелым. Ци Жун был в дурном расположении духа: его очередной план по «унижению» наследного принца провалился, и демон вымещал злобу на всех подряд. Ифей досталось больше всех. Она провела весь день, отмывая полы в главном зале от крови и останков «ужина», который господин в порыве гнева раскидал по углам.

Когда тени в пещерах стали совсем густыми, а Ци Жун уснул, напившись крепкого рисового вина, Ифей тихо выскользнула из его покоев. Ей нужно было подышать. Просто вдохнуть воздух, в котором не было бы запаха гнили, благовоний и самого Ци Жуна.

Она вышла к одному из потайных выходов, который вел на узкий скалистый карниз, нависший над пропастью. Отсюда открывался вид на долину, залитую серебристым светом луны. Далеко внизу мерцали огни деревни — той самой, где жили люди, которые никогда не узнают её имени.

Ифей опустилась на холодный край камня, свесив ноги в пустоту. Ветер трепал её волосы, холодил разгоряченную кожу. Под тонкой тканью нижнего платья ныли свежие синяки на ребрах.

Внезапно она почувствовала странную тяжесть в груди. Это не была физическая боль. Это было ощущение оглушительной, бездонной пустоты.

За шесть лет она привыкла ко всему. К страху, к боли, к унижениям. Она научилась отвечать ударом на удар, сарказмом на грубость. Она создала вокруг себя броню из дерзости и находчивости, веря, что это делает её сильной. Но сейчас, глядя на далекие огни чужих домов, она вдруг поняла, насколько она... ничья.

У неё не было дома, куда можно вернуться. Не было матери, которая бы её ждала — та женщина из публичного дома, вероятно, давно забыла о существовании дочери. У неё не было друзей среди людей, а демоны видели в ней лишь забавную зверушку своего хозяина.

– Кто я? – прошептала она в пустоту. – Горничная? Игрушка? Тень демона, который даже не считает меня человеком?

Она вспомнила, как Ци Жун защищал её в лесу от охотников. В тот момент ей казалось это чем-то значимым. Но теперь она видела правду: он защищал не её. Он защищал свою собственность. Свою любимую чашку, которую никто не смеет разбить, кроме него самого.

Первая слеза упала на её колено, оставив темное пятнышко на ткани. За ней последовала вторая. Ифей не всхлипывала, она просто сидела неподвижно, пока её лицо намокало от тихих, горьких слез. Это был не выплеск гнева, а медленное умирание надежды на то, что в её жизни когда-нибудь будет что-то, кроме этого изумрудного ада.

– Жалеешь себя, девка? – резкий, едкий голос разрезал ночную тишину.

Ифей вздрогнула, но не обернулась. Она знала, кому принадлежит этот голос. Ци Жун стоял в дверном проеме пещеры, прислонившись плечом к неровной стене. Его зеленые одежды были расстегнуты на груди, волосы в беспорядке рассыпались по плечам. В лунном свете его лицо казалось маской из бледного фарфора.

– Я думала, вы спите, господин, – произнесла она, быстро вытирая щеки тыльной стороной ладони. Голос подвел её, прозвучав сипло.

– Я проснулся, а моей грелки под боком не оказалось, – он сделал шаг вперед, его походка была обманчиво ленивой. – И что я вижу? Ты сидишь здесь и разводишь сырость. Ты что, решила утопиться в собственных соплях?

Он подошел вплотную и грубо схватил её за подбородок, заставляя повернуть голову. Ифей не успела скрыть покрасневшие глаза.

– Ого, – Ци Жун прищурился, и в его глазах вспыхнул недобрый огонек интереса. – Неужели наша колючая Ифей умеет плакать? Я думал, у тебя вместо сердца кусок кремня. Что случилось? Тебя обидел какой-то мелкий бес, или ты просто осознала, насколько ты ничтожна?

– Оставьте меня в покое, – она попыталась вырваться, но его пальцы сжались сильнее, почти до боли.

– Оставить тебя? – он расхохотался, и в этом смехе было больше яда, чем обычно. – Чтобы ты прыгнула вниз и лишила меня завтрашнего завтрака? Нет уж. Рассказывай. О чем рыдаем? О загубленной молодости? О прекрасном принце, который не пришел тебя спасать?

– Ни о чем я не рыдаю, – прошипела она, чувствуя, как внутри закипает привычная ярость, смешанная с отчаянием. – Просто пыль в глаза попала. Ваша пещера — это помойка, господин.

Ци Жун внезапно перестал смеяться. Он отпустил её подбородок и вместо этого уселся рядом на край обрыва, бесцеремонно толкнув её плечом.

– Врешь, – констатировал он. – Ты плачешь, потому что ты — человек. А люди — самые жалкие существа во всех трех мирах. Вы привязываетесь к вещам, к местам, к другим людям... А потом скулите, когда всё это рассыпается в прах.

– А вы? – Ифей повернулась к нему, её глаза всё еще блестели от слез. – Вы ведь тоже когда-то были человеком. Вы помните, как это — чувствовать что-то, кроме злобы? Или ваш братец вытравил из вас всё живое своим сиянием?

Лицо Ци Жуна исказилось. Упоминание Се Ляня всегда действовало на него как красная тряпка на быка. Его рука метнулась к горлу Ифей, и он прижал её к холодному камню.

– Не смей произносить его имя! – прорычал он. – Он — святоша, который предал всё, что у нас было. Он бросил меня гнить в этой грязи!

– И поэтому вы теперь заставляете гнить всех вокруг себя? – Ифей не шевельнулась, хотя ей стало трудно дышать. – Вы так боитесь остаться один в своей темноте, что тащите в неё каждого, до кого можете дотянуться. Вы держите меня здесь не потому, что я вам нужна, а потому, что если я уйду, вам некому будет доказывать, какой вы великий и ужасный.

Ци Жун замер. Его изумрудные глаза оказались так близко, что она видела в них отражение собственных золотых зрачков. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга — демон, застрявший в своей вечной обиде, и человеческая девушка, потерявшая смысл своего существования.

Внезапно хватка на её горле ослабла. Ци Жун не отстранился, но его рука теперь просто лежала на её шее, большой палец медленно поглаживал кожу под челюстью.

– Ты слишком много думаешь, девка, – его голос стал тихим, почти вкрадчивым. – Это вредно для здоровья. Особенно для твоего.

– Мне просто больно, – вдруг призналась она, и новые слезы, которые она так старалась сдержать, снова потекли по щекам. – Больно не от ваших ударов. А от того, что завтра будет то же самое. И послезавтра. И через год. Пока я просто не состарюсь и не умру, а вы даже не заметите, как на моем месте появится другая «игрушка».

Ци Жун смотрел на её слезы с каким-то странным, почти исследовательским любопытством. Он протянул руку и кончиком длинного когтя подцепил одну слезинку, поднося её к своим губам.

– Соленая, – пробормотал он. – Как кровь, но без вкуса жизни.

Он внезапно рванул её на себя, заставляя сесть к нему на колени. Ифей вскрикнула от неожиданности, но он крепко обхватил её за талию, прижимая к своей груди. Его тело было холодным, но под тонкими одеждами она чувствовала силу, способную сокрушить горы.

– Послушай меня, Ифей, – он заговорил ей прямо в макушку, и его голос вибрировал в её грудной клетке. – Ты права. Я — чудовище. Я вульгарен, я жесток, и я ненавижу этот мир. Но ты... ты единственная вещь в этом мире, которая не вызывает у меня желания немедленно её раздавить.

Ифей замерла, боясь пошевелиться.

– Ты думаешь, мне всё равно? – продолжал Ци Жун, и в его тоне прорезалась несвойственная ему серьезность. – Если бы мне было всё равно, ты бы уже давно висела вяленым куском мяса на входе в пещеру. Ты называешь себя игрушкой? Пусть так. Но ты — МОЯ игрушка. И пока я жив, никто, слышишь, никто не посмеет заменить тебя.

– Это должно меня утешить? – всхлипнула она, утыкаясь лицом в его плечо. Ткань его одежд пахла сандалом и чем-то острым, напоминающим грозу.

– Это должно заставить тебя заткнуться и перестать ныть, – он снова стал прежним Ци Жуном. – Твои слезы портят мне аппетит. А теперь пошли в дом. Ночь холодная, а я не хочу, чтобы ты подхватила лихорадку. Больная горничная — это еще более бесполезное зрелище, чем плачущая.

Он поднялся, легко удерживая её на руках, будто она ничего не весила. Ифей не сопротивлялась. Она чувствовала себя опустошенной, лишенной сил для новой борьбы.

Когда они вернулись в его покои, Ци Жун не бросил её на кровать, как делал обычно. Он усадил её на край, а сам подошел к столу и налил в чашу вина.

– Пей, – приказал он, протягивая ей кубок. – Это согреет твою пустую голову.

Ифей послушно сделала глоток. Вино было терпким и крепким, оно мгновенно обожгло горло и разлилось приятным теплом по телу.

Ци Жун тем временем устроился позади неё. Он взял костяной гребень, лежавший на ночном столике, и начал медленно, почти осторожно расчесывать её спутанные волосы.

Это было так странно и нелепо — великий и ужасный Лазурный Фонарь, Лазурный Демон, расчесывающий волосы своей служанке, что Ифей не выдержала и слабо усмехнулась.

– Что опять? – буркнул он, дернув за особенно упрямый колтун.

– Если бы ваши подчиненные увидели вас сейчас... они бы решили, что вы окончательно сошли с ума.

– Мои подчиненные — идиоты, – отрезал Ци Жун. – А безумие — это привилегия сильных. К тому же, если я оставлю твои волосы в таком виде, завтра ты будешь похожа на пугало, а мне эстетическое удовольствие важнее их мнения.

Он продолжал водить гребнем, и это монотонное движение постепенно убаюкивало Ифей. Пустота внутри никуда не делась, но она стала менее острой, притупленной этим неожиданным проявлением чего-то, отдаленно напоминающего заботу.

– Господин, – тихо позвала она.

– М-м?

– Почему вы не дали мне умереть тогда, шесть лет назад? Ведь я была просто ребенком. Совсем невкусным и бесполезным.

Ци Жун на мгновение перестал чесать. Его пальцы коснулись её шеи там, где бился пульс.

– Потому что ты смотрела на меня не со страхом, а с любопытством, – ответил он после долгой паузы. – Все остальные либо визжали, либо молились. А ты... ты спросила, почему у меня такие длинные уши. Я тогда так удивился твоей наглости, что решил посмотреть, сколько ты протянешь, прежде чем я захочу тебя придушить.

– И как? – она повернулась к нему, в её глазах снова заплясали золотые искорки. – Всё еще хотите?

Ци Жун отбросил гребень в сторону и резко повалил её на подушки, нависая сверху. Его изумрудные глаза горели неистовым светом, но в них больше не было той холодной ярости, что на обрыве.

– Хочу, – выдохнул он ей в губы. – Но не придушить.

Этой ночью он был другим. В его движениях всё еще присутствовала привычная грубость, но сквозь неё проглядывало нечто иное — почти отчаянная потребность в её тепле, в её отклике. Он целовал её шрамы, он шептал её имя так, будто оно было заклинанием, удерживающим его от падения в бездну.

А Ифей... Ифей принимала его. Она кусала его плечи, оставляя свои отметины на его бледной коже, она смеялась сквозь остатки слез и отвечала на его страсть с той же неистовостью. Она понимала, что эта связь — неправильная, болезненная и, возможно, ведет их обоих к гибели. Но в этой пещере, в объятиях демона, она чувствовала себя живой.

Когда всё закончилось, и Ци Жун уснул, закинув руку ей на талию и собственнически прижав к себе, Ифей долго лежала в темноте, слушая его ровное дыхание.

Ощущение пустоты не исчезло совсем, но теперь оно было заполнено этим странным, изумрудным светом. Она знала, что завтра наступит новый день. Снова будут крики, снова будет ругань, снова она будет подсыпать ему соль в чай, а он — грозиться скормить её псам.

Но теперь она знала кое-что еще.

Она не была просто игрушкой. Она была той единственной нитью, которая связывала Ци Жуна с тем миром, который он так яростно презирал, но по которому, возможно, всё еще тайно тосковал. Она была его золотым якорем в море зеленого безумия.

Ифей закрыла глаза и впервые за долгое время заснула без страха. Она знала, что её господин не даст ей уйти. Ни в мир людей, ни в объятия смерти. И в этом извращенном, жестоком мире это было самым близким к безопасности, что она могла получить.

Снаружи, над горой Лазурного Фонаря, занимался рассвет. Небо окрашивалось в нежно-розовые тона, обещая новый день, полный борьбы, смеха и боли. Но внутри пещеры, в тишине покоев, два существа — демон и человек — спали, переплетясь телами, на время забыв о том, кто они друг другу.

Золото в изумрудной оправе. Хрупкое и драгоценное. Единственное, что имело значение в этой бесконечной ночи.