← Назад к обзору

Связаны.

Изумрудный каприз и тени «Весеннего сада»

Снаружи выл ветер, загоняя колючую снежную крупу в расщелины горы, но в личных покоях Лазурного Фонаря в Ночи было душно от аромата дорогих благовоний и жара бронзовых жаровен. Ци Жун, развалившись на груде шелковых подушек, лениво подбрасывал в воздух золотую монету, ловя её когтистыми пальцами. Его изумрудные глаза горели недобрым, скучающим огоньком.

– Ифей! – выкрикнул он, и звук его голоса эхом ударился о своды. – Ифей, тащи сюда свою костлявую задницу! Если я досчитаю до трех и не увижу твою постную мину, я велю вырвать язык тому повару, который пересолил мой утренний суп. Просто ради профилактики!

Дверь, обитая тяжелой кожей, со скрипом отворилась. Лань Ифей вошла, поправляя на ходу манжеты своего серого платья. На её лице не было и тени страха — лишь привычное, слегка усталое раздражение, которое она даже не пыталась скрыть.

– Повару повезло, что я была за дверью, господин, – она остановилась в паре шагов от его ложа, скрестив руки на груди. – И суп был нормальный. Это у вас желчь в горле кипит, вот вам всё и кажется горьким. Чего вы орали? Я только начала чистить ваши парадные сапоги с нефритом.

Ци Жун приподнялся на локте, и его длинные, заостренные уши дернулись. Он окинул её взглядом с головы до ног, задерживаясь на двух родинках под левым глазом.

– Сапоги подождут. Мне скучно, Ифей. Скучно так, что я готов пойти и поджечь какой-нибудь монастырь, просто чтобы посмотреть на беготню этих лысых обезьян. Но на улице паршивая погода, а я не хочу портить прическу.

– И поэтому вы решили попортить кровь мне? – она приподняла бровь. – Как оригинально.

– Заткнись и слушай, – Ци Жун сел, скрестив ноги. Его темно-коричневые волосы водопадом рассыпались по плечам. – Я тут вспомнил... Ты ведь у нас «элитный цветок» из квартала удовольствий, верно? Дочь лучшей куртизанки «Весеннего сада» или как там называлась та дыра?

Ифей заметно напряглась. Тема её прошлого была той редкой зоной, куда она старалась не пускать даже свои собственные мысли, не говоря уже о язвительном демоне.

– Я была там служанкой, господин. И это было давно.

– Ой, не скромничай! – Ци Жун махнул рукой, и монета со звоном упала на каменный пол. – В таких местах даже кошек учат кланяться и мурлыкать в нужной тональности. Мамаша наверняка готовила тебя на смену, разве нет? Читать, писать, танцевать... ублажать взоры и слух жирных чиновников.

– Моя мать ненавидела меня, – холодно отрезала Ифей. – Она видела во мне только лишний рот и напоминание о своей ошибке. Если она чему меня и учила, то только тому, как незаметно выносить ночные вазы и не попадаться на глаза гостям.

Демон осклабился, обнажая острые зубы. Он грациозно соскользнул с подушек и в два шага оказался рядом с ней. Его бледное лицо замерло в паре дюймов от её собственного.

– Врешь, – прошептал он, и его дыхание пахло холодным металлом. – Я видел твой почерк, когда ты переписывала мои указы. Он слишком изящен для простой судомойки. И ты знаешь толк в чае, хотя я всегда требую от тебя гадости. Сегодня мне угодно посмотреть на «Лань Ифей, жемчужину борделя». Покажи мне всё, чему тебя учили.

– Вы хотите, чтобы я станцевала перед вами? – Ифей не выдержала и коротко рассмеялась, глядя ему прямо в глаза. – Здесь? В этой пещере, среди костей и пыли? Господин, вы окончательно лишились остатков разума.

Ци Жун внезапно схватил её за плечо, и его когти слегка вонзились в ткань платья.

– Это был приказ, девка! – его голос мгновенно сорвался на визг. – Ты покажешь мне чайную церемонию, ты прочитаешь мне стихи, и ты станцуешь! А если мне не понравится... я велю высечь тебя на площади перед всеми моими подданными. Или, что еще лучше, заставлю тебя съесть те самые сапоги, которые ты так усердно чистишь!

Ифей вздохнула, понимая, что этот каприз не пройдет сам собой. Ци Жун в состоянии скуки был опаснее, чем в состоянии ярости.

– Хорошо, – сказала она, высвобождая плечо. – Но если я это сделаю, вы закроете рот и не будете перебивать меня своими вульгарными комментариями хотя бы полчаса. Договорились?

Ци Жун удивленно моргнул, а затем расплылся в самодовольной ухмылке.

– По рукам. Начинай, «жемчужина».

Ифей начала с чая. Она принесла старый столик из черного дерева, чудом уцелевший в одной из сокровищниц Ци Жуна, и фарфоровый набор, который демон когда-то украл из богатого поместья. Её движения изменились. Исчезла привычная резкость горничной, вечно спешащей по делам. Теперь каждый жест был плавным, выверенным, почти ритуальным.

Она прогрела чашки, ополоснула листья, и тонкая струйка золотистого напитка полилась в пиалы с тихим, успокаивающим журчанием. Ци Жун наблюдал за ней, затаив дыхание. Его забавляло, как эта дерзкая девчонка мгновенно превратилась в нечто утонченное и хрупкое.

– Это чай «Колодец дракона», – произнесла она негромко, подавая ему первую пиалу. – В «Весеннем саду» его подавали только тем, кто готов был выложить за вечер слиток золота. Пейте, господин. И помните о нашем уговоре.

Ци Жун принял чашку, коснувшись её пальцев своими холодными руками. Он отпил, и его брови на мгновение взлетели вверх.

– Неплохо, – буркнул он, стараясь не выглядеть слишком впечатленным. – Горько, как твоя душа, но послевкусие сладкое. Теперь стихи. Читай что-нибудь... извращенное. Про любовь и страдания, как вы, люди, любите.

Ифей выпрямила спину. Она закрыла глаза, и в памяти всплыли строки, которые она когда-то подслушивала, стоя под дверями кабинетов, где элитные куртизанки развлекали поэтов.

– «Вечерний дождь стучит в окно из нефрита, Тени цветов колышутся на стене. Сердце моё, как птица, в клетке заперто, Тоскуя о том, кто забыл обо мне...»

Её голос звучал чисто и немного печально. В полумраке пещеры эти слова казались странными, чужеродными. Ци Жун слушал, и его изумрудные глаза медленно тускнели, теряя свою хищную остроту. На мгновение он перестал быть злым духом и стал тем самым юношей, который когда-то бродил по садам императорского дворца.

– Красиво, – признал он тихо, а затем встряхнул головой, отгоняя нахлынувшее оцепенение. – Хватит нудятины! Танцуй! Я хочу видеть танец!

Ифей поднялась. У неё не было вееров, не было длинных шелковых рукавов, только её простое платье и золотые глаза, в которых сейчас горел вызов. Она начала медленно кружиться, напевая под нос простую мелодию без слов.

Это не был танец соблазнения в чистом виде. Это было нечто более древнее и дикое. Она двигалась босиком по холодному камню, и её движения напоминали полет ночной бабочки, летящей на пламя. Ци Жун сидел неподвижно, его взгляд был прикован к её фигуре. Он видел, как изгибается её стан, как взлетают волосы, как родинки под глазом кажутся крошечными звездами на её лице.

В какой-то момент она оказалась совсем рядом с ним. Её дыхание участилось, щеки порозовели. Ифей резко остановилась, закончив танец низким поклоном.

– Довольны, господин? – спросила она, слегка запыхавшись.

Ци Жун молчал. Он смотрел на неё так, будто видел впервые. В его голове роились тысячи вульгарных шуток, которыми он хотел бы её осыпать, но слова застряли в горле. Эта девчонка, которую он считал своей собственностью, сейчас казалась ему недосягаемой.

– Ты сказала... – он прочистил горло, – ты сказала, что там учили «кое-чему еще».

Ифей замерла. Она знала, к чему он клонит. Атмосфера в комнате мгновенно изменилась, став тяжелой и наэлектризованной.

– В публичных домах учат угождать мужчинам, Ци Жун, – произнесла она, впервые назвав его по имени без титула. – Учат делать так, чтобы они забывали о своих женах, о своих долгах и о своей чести. Вы этого хотите? Чтобы я применила на вас эти дешевые трюки?

Демон резко поднялся и схватил её за талию, притягивая к себе. Его руки были жесткими, но в этом жесте не было привычной ярости.

– Я хочу знать всё, – прорычал он ей в губы. – Я хочу знать каждую крупицу того, что сделало тебя такой. Почему ты не боишься меня? Почему ты смеешься, когда я заношу над тобой нож?

Ифей положила ладони ему на грудь, чувствуя холод его кожи через шелк.

– Потому что в «Весеннем саду» я видела монстров похуже вас, – прошептала она. – Те носили шелка и говорили о добродетели, а по ночам ломали жизни маленьким девочкам. Вы, по крайней мере, не притворяетесь святым. Вы — честное чудовище.

Ци Жун зарычал, но это был звук не гнева, а чего-то среднего между стоном и торжеством. Он повалил её на подушки, сминая её платье, и его поцелуи были жадными, со вкусом того самого чая и горечи.

– Ты моя, – бормотал он, зарываясь лицом в её волосы. – Слышишь? Никаких борделей, никаких чиновников. Только моя.

– Я и так здесь, господин, – ответила Ифей, обнимая его за шею. – Куда уж мне деться из вашей клетки?

Этой ночью Ци Жун был ненасытен. Он требовал от неё ласк, о которых она знала лишь из подслушанных разговоров, и Ифей, ведомая каким-то инстинктом самосохранения и странным азартом, отвечала ему. Она использовала свои руки, свои губы, свой голос так, как её никогда не учили официально, но как она научилась сама, наблюдая за миром из теней.

Когда всё закончилось, и демон уснул, тяжело навалившись на неё всем телом, Ифей лежала, глядя в потолок пещеры. Она чувствовала себя опустошенной, но в то же время странно свободной.

Она показала ему своё прошлое — ту часть себя, которую ненавидела больше всего. И, как ни странно, это не дало ему над ней новой власти. Напротив, теперь, когда он узнал её тайны, он казался ей еще более уязвимым.

– Спите, мой ужасный господин, – прошептала она, осторожно поглаживая его по голове. Его волосы были мягкими, совсем не похожими на шерсть зверя. – Завтра я снова буду вашей горничной. Снова буду хамить вам и подрезать шнурки на сапогах.

Она знала, что Ци Жун никогда не признает этого, но сегодня он искал в ней не просто утехи. Он искал подтверждения того, что он не один в этой вечной тьме. И она, Лань Ифей, девчонка из борделя с золотыми глазами, была единственной, кто мог дать ему это подтверждение, не дрожа от ужаса.

Снаружи ветер утих. В пещере воцарилась тишина, нарушаемая лишь мерным дыханием демона и тихим потрескиванием углей в жаровне. Ифей закрыла глаза, засыпая в объятиях своего мучителя и защитника, зная, что их странная, извращенная игра будет продолжаться до тех пор, пока кости горы не обратятся в прах.