← Назад к обзору

Связаны.

Золото в изумрудной колыбели

– Где эта девка?! – Рев Ци Жуна, казалось, заставил сталактиты под сводами пещеры мелко задрожать. – Ифей! Если ты сейчас же не явишься и не отполируешь мой парадный венец, я велю содрать кожу с того одноглазого черта, что стоит на часах у входа! Просто потому, что мне не нравится, как он дышит!

Ци Жун вихрем пронесся по главному залу, взметая полами своих лазурных одежд пыль и мелкие кости, оставшиеся после вчерашнего пиршества. Его лицо, обычно бледное и грациозное, сейчас было искажено гримасой крайнего раздражения. Его «вещь», его личная колючка, его единственная отрада в этом скучном мире бессмертных идиотов отсутствовала на посту уже добрых два часа.

Он проверил кухню, где повара-демоны в ужасе попрятались под столы, учуяв его приближение. Он заглянул в прачечную, едва не сбив с ног Сяо Мэй, которая лишь пискнула и указала дрожащим пальцем в сторону нижних ярусов, где коридоры становились уже, а воздух — теплее от близости подземных источников.

– Нижние ярусы? Что она забыла в этой выгребной яме для отребья? – прошипел Ци Жун, но ноги уже сами несли его по лестнице.

Он двигался бесшумно, словно тень, его длинные уши ловили каждый шорох. Демон ожидал застать Ифей за чем угодно: за саркастичными сплетнями с другими служанками, за очередной попыткой подстроить ему пакость или, чего доброго, за тайным заговором. Но то, что он увидел, заставило его замереть в тени дверного проема, так и не издав ни звука.

В небольшой, скудно обставленной каморке, где жила семья того самого стражника, которому Ифей помогала принимать роды, царил необычный для этого места покой. Тусклый свет масляной лампы золотил неровные стены. Ифей сидела на низком табурете, прислонившись спиной к стене. На её коленях, завернутый в мягкую, явно украденную из покоев господина шелковую ткань, лежал тот самый «уродливый щенок».

Она не заметила появления Ци Жуна. Её лицо, обычно напряженное или полное дерзкой насмешки, сейчас было удивительно мягким. Она тихо, почти шепотом, что-то напевала — простую, монотонную мелодию, лишенную слов, но полную какой-то древней, земной нежности.

Её пальцы, огрубевшие от работы в пещерах, осторожно поглаживали крошечный кулачок младенца. Ребенок, почувствовав тепло, зашевелился, издал тихий звук и на мгновение открыл глаза.

Ци Жун почувствовал, как в его груди, там, где у порядочных демонов должна зиять пустота, что-то странно и болезненно екнуло. Это было похоже на укол ледяной иглы, за которым последовал обжигающий жар.

Она смотрелась там... правильно. Слишком правильно.

Эта девчонка, выросшая в грязи публичного дома, привыкшая к побоям и грубости, сейчас выглядела так, будто была рождена именно для этого момента. Свет лампы отражался в её золотых глазах, делая их похожими на два расплавленных слитка. Она улыбнулась младенцу — искренне, без тени сарказма, и Ци Жун вдруг осознал, что за все шесть лет она ни разу не улыбалась так ему.

– Спи, маленький чертенок, – прошептала Ифей, склоняясь ниже. – Расти сильным. Здесь, в тени горы, тебе понадобится вся сила, чтобы не стать таким же психопатом, как наш господин.

Ци Жун почувствовал, как ярость привычно вскипает в горле, но на этот раз она была какой-то вялой. Он не выскочил из тени с криками, не перевернул стол. Вместо этого он продолжал смотреть.

В его голове, обычно занятой планами мести Се Ляню или вульгарными фантазиями, внезапно всплыл образ, который он никогда раньше не решался вызвать. Он представил Ифей в своих покоях, на их огромной кровати, но не одну. Что, если бы этот «комочек тепла» был не чужим? Что, если бы у существа на её руках были такие же золотые глаза, как у неё, но такие же острые уши и бледная кожа, как у него?

Мысль была кощунственной. Демоны его ранга редко оставляли потомство, тем более с человеческими женщинами. Это было слабостью, это было... человеческим. Но образ не уходил. Напротив, он расцветал в его воображении ядовито-зеленым пламенем. Маленький Лазурный Фонарик. Наглый, дерзкий, с золотым блеском в глазах и его, Ци Жуна, невыносимым характером.

Он представил, как Ифей баюкает их ребенка, а он, великий и ужасный, стоит рядом и... делает что? Насмехается? Бьет? Нет. В этом воображаемом мире он просто смотрел бы. И, возможно, впервые в жизни чувствовал бы, что у него есть что-то, что нельзя отнять, сжечь или предать.

– Долго будешь там торчать, господин? – Голос Ифей, спокойный и чуть насмешливый, разрушил наваждение.

Она даже не повернула головы, продолжая покачивать младенца, но Ци Жун знал, что она почувствовала его присутствие уже давно.

– Ты совсем страх потеряла, девка? – Он вышел из тени, стараясь придать голосу привычную хриплую властность. – Прячешься в дырах, нянчишься с чужим отродьем, пока мои сапоги зарастают плесенью?

Ифей наконец подняла на него взгляд. В её глазах не было вины — только усталость и странное спокойствие.

– Ребенок не спал три часа. А-Лянь совсем выбилась из сил, я отправила её поспать. Сапоги никуда не убегут, Ци Жун. В отличие от нервов вашей прислуги.

– Ты называешь меня по имени? – Он подошел ближе, нависая над ней. – Ты хочешь, чтобы я прямо здесь вырвал тебе язык и скормил его этому выродку?

– Тсс! – Ифей резко приложила палец к губам. – Вы его разбудите. И тогда я заставлю вас самого его укачивать. Поверьте, господин, его крик пострашнее ваших угроз.

Ци Жун замер, ошарашенный такой наглостью. Он посмотрел на младенца, который мирно сопел, прижавшись к груди Ифей. Маленькое существо казалось таким хрупким, что одно неловкое движение его когтистой руки могло превратить его в кровавое пятно.

– Почему ты это делаешь? – вдруг спросил он, и его голос прозвучал неожиданно тихо, без привычного визга. – Зачем тебе это чужое мясо?

Ифей помолчала, глядя на ребенка.

– Потому что в этом месте слишком мало жизни, Ци Жун. Вы окружили себя смертью, гнилью и старыми обидами. А этот ребенок... он чистый. Он не знает, что его господин — безумец, а его мать — рабыня. Он просто хочет тепла.

– Тепла... – Ци Жун скривился, но рука его невольно потянулась к свертку.

Он коснулся кончиком когтя крошечной ладошки. Младенец во сне обхватил его палец. Хватка была удивительно цепкой. Демон замер, боясь пошевелиться. Ощущение живого, пульсирующего тепла, передающееся через контакт, было почти болезненным.

– У него будут золотые глаза? – вдруг спросил он, не осознавая, что произносит свои мысли вслух.

Ифей удивленно приподняла бровь.

– У этого? Нет, у него глаза отца, темно-карие. С чего бы им быть золотыми?

Ци Жун резко отдернул руку, словно обжёгся. Его лицо мгновенно приняло выражение надменной брезгливости.

– Действительно. С чего бы. Просто подумал, что если бы в этих пещерах было побольше золота, они бы меньше походили на помойку.

Он развернулся и направился к выходу, но у самой двери остановился.

– Даю тебе еще десять минут. Если через десять минут ты не явишься в мои покои с кувшином вина и не начнешь отрабатывать свою лень... я велю замуровать этот вход. И ты будешь сидеть здесь с этим крикуном, пока не начнешь молить о пощаде.

– Да-да, господин, – донеслось ему в спину. – И не забудьте помыть руки. Вы трогали ребенка, а ваша гигиена оставляет желать лучшего.

Ци Жун вылетел из каморки, едва не снеся косяк. Он бежал по коридорам вверх, к своим залам, чувствуя, как сердце колотится о ребра. В его голове всё еще стоял образ Ифей с ребенком.

«Золотые глазки», – пронеслось в его сознании.

Он ворвался в свою спальню, сорвал с себя венец и швырнул его в стену. Нефрит разлетелся на куски, но это не принесло облегчения.

Ци Жун рухнул на кровать, зарываясь лицом в шелковые подушки. Он ненавидел себя за эти мысли. Он ненавидел Ифей за то, что она заставила его их почувствовать. Но больше всего он ненавидел то, что теперь, закрывая глаза, он видел не разрушенный небесный чертог и не униженного Се Ляня.

Он видел маленькое существо с бледной кожей и золотыми глазами, которое смеялось, глядя на него, и не боялось его изумрудного оскала.

– Дрянная девка... – прошептал он в пустоту. – Что же ты со мной делаешь?

Когда через пятнадцать минут Ифей вошла в его покои — тихая, собранная, с кувшином вина на подносе, — Ци Жун уже сидел в кресле, приняв позу скучающего тирана.

– Ты опоздала на пять минут, – холодно произнес он, не глядя на неё. – Раздевайся.

Ифей поставила поднос на стол и начала медленно расстегивать пуговицы. Она знала этот тон. Знала, что сейчас он будет груб, будет кусаться и требовать невозможного, пытаясь смыть с себя то мимолетное мгновение слабости, которое они разделили внизу.

– Как прикажете, мой господин, – отозвалась она, и в её голосе снова зазвучал привычный сарказм. – Надеюсь, вы не будете слишком сильно кусаться? У меня завтра много дел, не хотелось бы пугать прачек новыми синяками.

Ци Жун вскочил, в один прыжок преодолел расстояние между ними и повалил её на кровать. Его руки сжали её запястья, придавливая к мехам.

– Завтра ты никуда не пойдешь, – прорычал он ей в лицо. – Ты будешь здесь. Со мной. Весь день. И если я еще раз увижу тебя с чужим отродьем...

– То что? – Она смотрела на него в упор, и её золотые глаза светились вызовом. – Сделаете мне своего?

Ци Жун замер. Воздух между ними, казалось, застыл, превратившись в камень. Он смотрел в её глаза — дерзкие, находчивые, бесконечно живые — и чувствовал, как его решимость рассыпается в прах.

Вместо того чтобы ударить её или разразиться очередной тирадой, он прижался своими губами к её губам. Это был поцелуй, полный отчаяния и скрытой, подавленной нежности, которую он не смел облечь в слова.

Этой ночью он брал её не как хозяин берет рабыню, а как утопающий хватается за единственный плот в бушующем океане. Он впивался в её кожу, он шептал проклятия, перемежающиеся с её именем, и в каждом его движении сквозила одна и та же мысль, которую он никогда не произнесет вслух.

«Золотые глаза. У него должны быть золотые глаза».

Ифей, обвивая его шею руками, чувствовала, как дрожит его тело. Она знала, что задела в нем какую-то струну, о существовании которой он и сам не подозревал. Она знала, что завтра он снова будет мучить её, снова будет вульгарен и жесток. Но она также знала, что теперь в этой пещере, среди тьмы и костей, зародилось нечто новое.

Нечто, что было сильнее смерти и древнее их обоих.

– Ты моя, – выдохнул он, зарываясь лицом в её волосы. – Только моя. Поняла?

– Поняла, – прошептала она, закрывая глаза. – Я никуда не уйду, Ци Жун. Пока ты сам не выгонишь меня.

– Я никогда тебя не выгоню, – пробормотал он, уже погружаясь в тяжелый, беспокойный сон. – Я скорее сожгу этот мир, чем позволю тебе уйти.

Снаружи выл ветер, загоняя снег в расщелины горы. В пещерах Лазурного Фонаря по-прежнему пахло серой и гнилью. Но в главной спальне, под горой меха и шелка, демон и человек спали, тесно прижавшись друг к другу. И в их снах, среди изумрудных теней, весело смеялось маленькое существо с золотыми глазами — призрачное обещание чего-то, что могло бы стать их будущим, если бы этот мир не был так жесток.

Ифей спала, и на её губах играла та самая мягкая улыбка, которую она подарила младенцу. А Ци Жун, даже во сне, крепко сжимал её руку, будто боясь, что, если он отпустит, золото исчезнет, оставив его в вечной, непроглядной тьме.

Утром он, конечно, скажет, что вино было кислым, а её кожа — слишком бледной. Он заставит её чистить все кубки в сокровищнице и будет высмеивать её материнские инстинкты. Но каждый раз, когда их взгляды будут встречаться, в глубине его изумрудных глаз будет вспыхивать короткая, яркая искра — отражение того золота, которое он теперь хранил в самом сердце своей тьмы.

И этого было достаточно. Для них обоих.