Связаны.
Стеклянные осколки и аромат жасмина
Всё началось с пустяка, как это часто бывает в пещерах горы Тайцан, где любая искра могла вызвать пожар. Лань Ифей, решившая, что вчерашнее проявление «заботы» дает ей право на особую дерзость, совершила роковую ошибку: она выбросила старую, облезлую лисью шкуру, которую Ци Жун таскал за собой ещё со времен своего изгнания. Для неё это был рассадник моли и пыли, для него — последний ошметки былого величия.
– Ты сделала ЧТО?! – вопль Ци Жуна заставил летучих мышей под сводами зала осыпаться вниз, словно перезрелые плоды.
Ифей, стоявшая со шваброй наперевес, даже не моргнула.
– Я выбросила это недоразумение в пропасть. От него пахло дохлым барсуком и вашим ущемленным эго, господин. Пора двигаться дальше, купите себе нормальный мех, вы же теперь «великое бедствие», а не оборванец с большой дороги.
Ци Жун замер. Его лицо побелело до синевы, а изумрудные глаза вспыхнули таким яростным светом, что окружающие тени, казалось, начали обугливаться. Он не просто разозлился. Он был оскорблен в самых глубинах своей гнилой, но гордой души.
– Ты... ничтожная, грязная девка из сточной канавы! – прошипел он, и его голос сорвался на визг. – Ты смеешь трогать мои вещи своими лапами?! Ты смеешь судить, что мне дорого?!
Он метнулся к ней с такой скоростью, что воздух свистнул. Ифей едва успела выставить перед собой швабру, но Ци Жун просто переломил деревянное древко пополам, словно сухую щепку. Его пальцы впились в её плечи, встряхивая так, что зубы клацнули.
– Я убью тебя! – орал он ей прямо в лицо, брызгая слюной. – Я вырву твои золотые глаза и сделаю из них четки!
– Ну так делайте! – закричала она в ответ, не пытаясь вырваться, а наоборот, подавшись вперед и боднув его лбом в челюсть. – Чего вы ждете?! Вы только и умеете, что орать и ломать мебель! Вы трус, Ци Жун! Вы боитесь признать, что привязались к куску старой шкуры так же сильно, как боитесь признать, что вам не наплевать на меня!
Этот удар в челюсть и, что важнее, удар правдой, окончательно лишил демона рассудка. Он отшвырнул её в сторону. Ифей влетела в столик с посудой, и звон разбитого фарфора огласил пещеру. Осколок полоснул её по предплечью, и на полу расцвели яркие капли крови.
– Трус?! – Ци Жун схватил тяжелый бронзовый подсвечник и швырнул его в стену прямо над её головой. – Я — Лазурный Фонарь! Я — ужас этих земель! А ты — всего лишь мусор, который я подобрал из жалости!
Ифей вскочила, игнорируя боль в руке. Она схватила первый попавшийся под руку предмет — тяжелую керамическую вазу — и с размаху запустила в демона. Тот уклонился, и ваза разлетелась вдребезги о его «трон».
– Жалости?! Да в вас жалости меньше, чем в придорожном камне! – Она бросилась на него, вцепившись ногтями в его роскошные одежды. – Вы подобрали меня, потому что вам было одиноко! Потому что даже демоны разбегаются, когда вы открываете рот!
Они сцепились, словно два диких кота. Ци Жун пытался оттолкнуть её, но Ифей держалась крепко, кусаясь, царапаясь и выкрикивая самые гнусные оскорбления, которые она помнила из жизни в публичном доме. Демон, забыв о своей магии, отвечал ей тем же: он хватал её за волосы, заламывал руки, рыча от ярости. Они перекатывались по полу, сбивая ширмы, рассыпая свитки и круша всё на своем пути.
– Я скормлю тебя червям! – хрипел Ци Жун, прижимая её к полу и сдавливая горло.
– Подавитесь! – хрипела она в ответ, упираясь коленями ему в грудь.
В какой-то момент Ци Жун замахнулся для удара, но увидел её лицо. Ифей не плакала. Она смотрела на него с такой дикой, неистовой ненавистью, смешанной с чем-то пугающе похожим на торжество, что его рука дрогнула. По её щеке стекала струйка крови из разбитой брови, а золотые глаза горели ярче, чем когда-либо.
– Убей, – прошептала она, тяжело дыша. – Давай. Докажи, что ты просто монстр.
Ци Жун замер. Его пальцы на её шее ослабли. Он смотрел на неё — взъерошенную, окровавленную, но не сломленную. Вся его ярость вдруг превратилась в густое, тяжелое напряжение, которое невозможно было выразить криком.
– Убирайся, – выдохнул он, отпуская её. – Убирайся с моих глаз, пока я не передумал.
Ифей медленно поднялась, поправляя разорванный ворот платья. Она не сказала ни слова. Развернувшись, она вышла из зала, оставляя демона среди руин его собственного величия.
***
Вечер опустился на гору тяжелым саваном. В пещерах было непривычно тихо. Слуги-демоны, чуя неладное, забились в самые дальние щели, боясь даже дышать.
Ци Жун сидел на остатках своего трона, уставившись в пустоту. Его руки подрагивали. Перед глазами всё еще стоял образ Ифей — раненой, но непокорной. Он ненавидел её. Ненавидел за то, что она знала его слишком хорошо. За то, что она не боялась его.
И за то, что без её дерзкого голоса пещера казалась не просто пустой, а мертвой.
Он поднялся и медленно побрел в сторону её каморки. Он не знал, что собирается делать: добить её или извиниться (слово «извини» в его лексиконе отсутствовало в принципе).
Дверь была приоткрыта. Ифей сидела на кровати, пытаясь одной рукой перебинтовать порез на предплечье. У неё плохо получалось, зубами она придерживала край ткани, а лицо её было искажено от боли и досады.
Ци Жун вошел бесшумно. Он стоял в тени, наблюдая за её тщетными попытками. Его сердце — или то, что занимало его место — болезненно сжалось.
– Криворукая девка, – произнес он негромко.
Ифей вздрогнула и подняла голову. В её взгляде не было страха, только усталость.
– Пришли закончить начатое? – спросила она, отпуская бинт. – Валяйте. У меня всё равно нет сил на вторую раунд.
Ци Жун подошел к ней. Он не стал орать. Вместо этого он опустился на колени перед её кроватью — жест настолько невероятный для «Лазурного Фонаря», что Ифей замерла, забыв как дышать.
– Дай сюда, – он бесцеремонно взял её руку.
Его пальцы были холодными, но на этот раз они действовали удивительно нежно. Он аккуратно очистил рану от запекшейся крови, используя край своего дорогого шелкового рукава. Ифей молчала, глядя на его опущенные ресницы и бледный профиль.
– Ты выбросила мою шкуру, – пробормотал он, затягивая узел на бинте.
– Она была старая и вонючая, – тихо ответила она. – Вы заслуживаете лучшего, Ци Жун. Даже если вы сами этого не понимаете.
Он поднял глаза. Изумруд встретился с золотом. Напряжение, копившееся весь день, внезапно сменило полярность. Это больше не была ярость. Это была жажда.
– Ты невозможна, – прошептал он, сокращая расстояние между их лицами. – Ты должна была ползать у меня в ногах и просить пощады.
– Вы плохо меня знаете, господин, – Ифей протянула здоровую руку и коснулась его щеки, там, где осталась царапина от её ногтей. – Я никогда не буду ползать.
Ци Жун издал звук, похожий на рычание, и внезапно впился в её губы поцелуем. Это не было похоже на романтическую сказку. В этом поцелуе был вкус крови, меди и многолетней горечи. Он целовал её так, словно хотел присвоить себе её дыхание, её жизнь, её дерзость.
Ифей ответила с той же страстью. Она вплела пальцы в его длинные волосы, притягивая ближе, не обращая внимания на боль в теле. Они снова боролись, но на этот раз это была борьба другого рода.
Демон опрокинул её на кровать, нависая сверху. Его холодная кожа контрастировала с её лихорадочным жаром.
– Я ненавижу тебя, – прохрипел он ей в шею, оставляя на бледной коже темные отметины.
– Я знаю, – выдохнула она, выгибаясь навстречу его рукам. – Я тоже тебя ненавижу.
Он сорвал остатки её платья, и его губы переместились к её груди, вызывая у Ифей судорожный вдох. Она чувствовала его силу, его демоническую мощь, которая сейчас была направлена не на разрушение, а на обладание. Ци Жун действовал жадно, словно человек, умирающий от жажды в пустыне. Он кусал её плечи, его когти оставляли неглубокие борозды на её бедрах, но Ифей лишь сильнее сжимала ноги вокруг его талии.
– Ты моя, – рычал он, входя в неё резким, властным толчком. – Слышишь? Только моя. Ни один демон, ни один бог не посмеет коснуться тебя.
Ифей вскрикнула, запрокидывая голову. Боль смешалась с наслаждением в такой густой коктейль, что сознание начало мутиться.
– Только... твоя... – повторила она, срываясь на стон. – Мой... ядовитый... господин...
Движения Ци Жуна стали быстрыми, неистовыми. В этой тесной каморке, среди запаха пыли и крови, они творили свою собственную вселенную, где не было места принцам и служанкам, только двум израненным душам, нашедшим друг друга в темноте. Он не жалел её, но в каждом его движении, в каждом резком толчке была странная, извращенная нежность. Он берег её раненую руку, даже когда сам терял контроль.
Когда пик настиг их, Ци Жун прижал её к себе так крепко, что казалось, они могут срастись телами. Его дыхание обжигало её кожу, а изумрудные глаза светились в темноте, как два магических маяка.
***
Спустя долгое время, когда дыхание восстановилось, Ци Жун не ушел. Он лежал на узкой кровати, занимая почти всё место, и Ифей приходилось ютиться у него под боком, положив голову ему на грудь.
– Завтра, – подал голос демон, – я прикажу привести караван с шелками. Выберешь себе ткани на новые платья. Прежнее ты... испортила.
Ифей тихо рассмеялась, чувствуя, как его пальцы лениво перебирают её волосы.
– А как же шкура? Вы не прикажете мне сшить из неё чехол для подушки?
Ци Жун фыркнул, но не разозлился.
– К черту шкуру. Ты права, она воняла.
Он помолчал, а затем добавил почти шепотом:
– Но если ты еще раз решишь выбросить мои вещи без спроса, я действительно сделаю из тебя абажур.
– Конечно, господин, – Ифей закрыла глаза, засыпая под мерный стук его — как оказалось, существующего — сердца. – Я тоже вас очень люблю.
Ци Жун вздрогнул от этих слов, хотел было возмутиться, наорать, заявить, что демоны не знают любви, но вместо этого он просто сильнее прижал её к себе и закрыл глаза.
В пещерах горы Тайцан снова воцарился мир. Хрупкий, ядовитый и абсолютно безумный мир, который принадлежал только им двоим.