Связаны.
Золото и пепел сомнений
– Ну какой же вы всё-таки боров, господин! – Лань Ифей с силой вогнала тряпку в ведро, и брызги грязной воды разлетелись по каменному полу, едва не задев подол роскошного, расшитого золотыми нитями одеяния Ци Жуна.
Демон, восседавший на своем костяном троне и лениво обгладывавший чье-то бедрышко (к счастью для Ифей, это была всего лишь пережаренная оленина), даже не вздрогнул. Его изумрудные глаза, обычно метавшие молнии по любому поводу, сегодня были подернуты странной дымкой задумчивости.
– Ты снова открываешь свой грязный рот, человечка, – отозвался он, но в голосе не было привычного визга. – Я — Лазурный Фонарь в ночи, великое бедствие и истинный наследник величия Сяньлэ! Я имею право разбрасывать свитки и кости там, где мне заблагорассудится. А твоя задача — ползать и собирать их, пока я не решил, что твой хребет будет лучше смотреться в качестве ножки для моего стола.
Ифей выпрямилась, утирая пот со лба тыльной стороной ладони. Родинки под её глазом насмешливо дрогнули.
– Ваше «величие» скоро зарастет слоем пыли толщиной в палец, и тогда даже бродячие псы не признают в вас принца. Вы неряха, Ци Жун. В публичном доме, где я выросла, даже самые опустившиеся пьяницы следили за чистотой своих сапог лучше, чем вы — за собственными покоями.
Она наклонилась, поднимая с пола скомканный шелковый халат, который Ци Жун бросил вчера вечером в порыве очередного приступа ярости. Халат был прожжен в двух местах — видимо, демон снова практиковал свои призрачные огни, не заботясь о сохранности имущества.
Ци Жун не ответил. Он смотрел на неё, на то, как ловко её маленькие руки расправляют дорогую ткань, как она привычно ворчит, не проявляя ни капли того священного трепета, который он так жаждал видеть в окружающих. Но в его голове, словно назойливая муха, билась одна-единственная фраза, сказанная ею в полумраке её каморки, когда пот еще не остыл на их телах, а воздух был пропитан запахом жасмина и крови.
«Я тоже вас очень люблю».
Эти слова были как осколок стекла в его горле. Ци Жун знал всё о ненависти. Он знал о мести, о зависти, о жгучем желании доказать всему миру свою значимость. Но любовь? Любовь была прерогативой его «святого» кузена Се Ляня, этой фальшивой чистоты, которую Ци Жун презирал всем своим существом.
– Эй, – позвал он, и Ифей вздрогнула от резкости его тона.
– Что еще? Вам принести еще оленины или вы решили, что пол недостаточно чист для ваших драгоценных пяток?
Ци Жун поднялся, отшвырнув обглоданную кость в угол. Он подошел к ней своей текучей, хищной походкой, заставляя девушку невольно отступить к стене. Он был выше её почти на две головы, и тень от его фигуры полностью накрыла Ифей.
– Те слова, – прошипел он, хватая её за подбородок и заставляя смотреть прямо в глаза. – В ту ночь. Ты бредила от боли? Твои мозги расплавились от жара, который я тебе подарил?
Ифей замерла. Она знала, о чем он спрашивает. Золото её глаз встретилось с холодным изумрудом. Она могла бы рассмеяться, могла бы сказать, что это была всего лишь шутка, очередная месть за его жестокость. Но вместо этого она лишь криво усмехнулась.
– А вы, господин, всё это время мучились сомнениями? Неужели Великое Бедствие так легко вывести из равновесия парой слов простой служанки?
Ци Жун сжал пальцы сильнее, его когти опасно блеснули у её кожи.
– Не смей играть со мной! – взвизгнул он, возвращаясь к своей привычной манере. – Ты — человеческое ничтожество! Твое сердце — это комок слизи и страха! Ты не можешь «любить» демона, который убивает людей ради забавы! Ты должна ненавидеть меня, должна мечтать о том, как вонзишь мне нож в спину!
– О, я мечтаю об этом каждый бодень, поверьте, – спокойно ответила Ифей, хотя её сердце предательски ускорило бег. – Я ненавижу вашу вульгарность, вашу гордыню и то, как вы чавкаете за едой. Я ненавижу, что вы держите меня здесь, как птицу в клетке, пусть эта клетка и оббита шелком.
– Вот! – Ци Жун торжествующе оскалился. – Вот это правда! Это я понимаю!
– Но, – Ифей перехватила его запястье, и, к его удивлению, не попыталась убрать его руку, а лишь прижала её плотнее к своему лицу, – я также видела, как вы сидели у моей постели всю ночь. Я видела, как вы тратили свои силы, чтобы унять мою боль, хотя могли просто выбросить меня на съедение своим подчиненным.
Она сделала шаг вперед, сокращая и без того мизерное расстояние между ними.
– Вы — чудовище, Ци Жун. Гнилое, злобное, жалкое чудовище. Но вы — моё чудовище. И если это не любовь, то я не знаю, как назвать то безумие, которое заставляет меня возвращаться в ваши покои каждый раз, когда вы выставляете меня за дверь.
Демон отпрянул, словно его ударили. Его лицо исказилось в гримасе отвращения, но в глубине зрачков вспыхнуло что-то пугающе похожее на растерянность.
– Ты лжешь! – выкрикнул он, отворачиваясь. – Ты просто пытаешься манипулировать мной! Хочешь, чтобы я расслабился, чтобы стал мягким, как этот проклятый Се Лянь? Не бывать этому!
Он начал мерить комнату шагами, размахивая руками.
– Любовь — это слабость! Это цепи, которые делают тебя уязвимым! Я не позволю какой-то девке из борделя надеть на меня ошейник! Я сам надеваю ошейники!
– Тогда почему вы до сих пор не убили меня? – Ифей скрестила руки на груди, наблюдая за его истерикой с почти материнским терпением. – Почему вы позволили мне спать в вашей постели? Почему вы приказали привезти эти шелка?
Она указала на рулоны дорогой ткани, сваленные в углу.
– Потому что мне нужны красивые вещи! – рявкнул Ци Жун. – А ты... ты просто часть интерьера! Если ты будешь ходить в обносках, это бросит тень на мой вкус!
– Конечно. Именно поэтому вы вчера лично выбирали жасминовое масло для ванны, – поддела она его.
Ци Жун замер, его уши, длинные и изящные, заметно порозовели.
– Я... я просто хотел, чтобы в пещере меньше воняло человечиной!
– Вы невыносимы в своем упрямстве, – Ифей вздохнула и вернулась к ведру. – Можете орать сколько угодно, господин. Можете называть меня лгуньей или ничтожеством. Но мы оба знаем правду. Вы боитесь не меня. Вы боитесь того, что вам может быть кто-то нужен.
– Мне никто не нужен! – Ци Жун подлетел к ней и с силой пнул ведро.
Грязная вода хлынула на пол, заливая его собственные сапоги. Демон замер, глядя на мокрые носки своей обуви, а затем издал звук, средний между рычанием и стоном.
– Смотрите, что вы наделали, – буднично заметила Ифей. – Теперь вам придется стоять в луже, пока я не принесу новую воду. Или вы можете просто признать, что вы — идиот.
– Ты... ты... – Ци Жун задыхался от возмущения. – Я прикажу вырвать твой язык и скормить его свиньям!
– У вас нет свиней, вы их съели в прошлый вторник, – напомнила она.
Демон вдруг резко замолчал. Его ярость, всегда такая шумная и поверхностная, внезапно сменилась чем-то тяжелым и тихим. Он подошел к Ифей со спины и, прежде чем она успела среагировать, обхватил её руками, прижимая к себе. Его ладони легли ей на талию, и она почувствовала, как он уткнулся носом в её волосы, вдыхая запах мыла и жасмина.
– Если ты лжешь, – прошептал он ей в самое ухо, и от его ледяного дыхания по её шее побежали мурашки, – я найду способ пытать твою душу вечно. Я превращу твое «люблю» в бесконечный крик агонии.
Ифей расслабилась в его руках, позволяя себе на мгновение опереться на его крепкую грудь.
– А если я не лгу? – спросила она так же тихо.
Ци Жун промолчал. Он лишь сильнее сжал объятия, словно пытаясь раздавить её или, наоборот, спрятать от всего мира. В этой темноте пещер, среди костей и разбитого фарфора, его молчание было красноречивее любого крика.
– Тогда ты еще большая дура, чем я думал, – наконец произнес он, и в его голосе проскользнула едва заметная, горькая нотка тепла.
– Мы оба дураки, господин, – Ифей накрыла его холодные ладони своими. – Но, по крайней мере, нам не скучно.
Ци Жун вдруг резко отпустил её и оттолкнул в сторону, возвращаясь к своему привычному облику высокомерного тирана.
– Хватит нежностей! У меня от них зубы сводит! Убирай эту лужу, живо! И если через час ужин не будет готов, я заставлю тебя есть сырую землю!
– Слушаюсь и повинуюсь, о Великое Болото, – Ифей отвесила шутовской поклон, скрывая улыбку.
Она знала, что этот разговор еще не закончен. Она знала, что Ци Жун будет мучить её и себя еще долго, пытаясь переварить то, что не вписывалось в его картину мира. Но она также знала, что сегодня он не тронет её. И завтра тоже.
Когда она вышла из покоев с пустым ведром, Ци Жун остался стоять посреди комнаты. Он посмотрел на свои руки, которые еще хранили тепло её тела, а затем перевел взгляд на разбитую вазу.
– Любит она меня, как же, – пробормотал он, и на его бледном лице на мгновение появилась странная, почти человеческая улыбка, лишенная привычного яда. – Дрянная, дерзкая девчонка.
Он подошел к окну-расщелине, в которую заглядывал холодный свет луны. Там, внизу, его демоны продолжали свою бесконечную возню, но здесь, наверху, в его личной цитадели хаоса, появилось что-то новое. Что-то, что пахло жасмином и обещало быть куда интереснее, чем любая месть кузену.
– Ну что ж, Ифей, – прошептал он в темноту. – Посмотрим, надолго ли хватит твоей «любви», когда я начну по-настоящему портить тебе жизнь.
Он знал, что она ответит. Она всегда отвечала. И в этом была его самая большая победа и его самое сокрушительное поражение.
***
Вечер прошел в привычной суете. Ци Жун трижды отправлял суп обратно на кухню, заявляя, что он «слишком жидкий», «слишком густой» и «подозрительно напоминает мочу небесного чиновника». Ифей каждый раз возвращалась с той же самой кастрюлей, просто подогревая её чуть сильнее, и на четвертый раз демон, наконец, соизволил съесть всё до последней капли, ворча о том, что его служанка совершенно не умеет готовить.
Позже, когда свечи в покоях начали оплывать, Ифей принесла ему халат — тот самый, прожженный, который она успела искусно заштопать, закрыв дыры вышивкой в виде лазурных языков пламени.
– Опять твои художества? – Ци Жун брезгливо подцепил край ткани когтем. – Это выглядит вульгарно.
– Это выглядит как ваш характер, господин. Ярко, колюче и совершенно неуместно, – парировала она, помогая ему облачиться.
Демон замер, когда её пальцы коснулись его плеч, поправляя воротник. Он снова почувствовал тот самый зуд в груди — желание сорваться на крик и одновременно желание никогда не отпускать её от себя.
– Ифей, – позвал он, когда она уже собиралась уходить.
– Да?
– Завтра... – он замялся, подбирая слова, которые не звучали бы слишком мягко. – Завтра приедет торговец из западных земель. У него есть какие-то редкие семена цветов, которые могут расти в тени.
Ифей удивленно приподняла бровь.
– И зачем они мне? Я не садовник, я горничная.
– Затем, что в этой дыре слишком много серости! – рявкнул Ци Жун, отворачиваясь к стене. – Если ты посадишь их у входа в свои покои, может, от тебя перестанет пахнуть сырым камнем! И не смей благодарить меня, это приказ!
Ифей улыбнулась — на этот раз открыто и тепло.
– Как прикажете, господин. Я посажу их. И буду называть их «Зеленой желчью Ци Жуна» в вашу честь.
– Убирайся! – подушка полетела в дверь, но Ифей уже скрылась за ней, и её тихий смех эхом разнесся по коридору.
Ци Жун уселся на кровать, сжимая в руках края расшитого халата. Он чувствовал себя странно. Словно в его ледяном, мертвом мире внезапно пробился росток чего-то живого. И как бы он ни пытался его вытоптать, росток продолжал тянуться к свету, который излучала эта невозможная, золотоокая девчонка.
– Любовь, – повторил он, пробуя слово на вкус. Оно всё еще горчило, как недозрелый плод, но в этой горечи была своя прелесть.
Он лег, уставившись в свод пещеры. Завтра будет новый день. Завтра он снова будет орать, она — дерзить, и они продолжат свою бесконечную игру на краю бездны. Но теперь у этой игры была цель.
Где-то в глубине души Ци Жун понимал: он не просто защищает её от своих подчиненных. Он защищает её от самого себя. И, возможно, это было самым жестоким наказанием, которое он когда-либо придумывал — позволить себе чувствовать что-то к существу, которое умрет через несколько десятилетий, оставив его в вечной пустоте.
– Но до этого еще далеко, – прошептал он, закрывая глаза. – Очень далеко.
А в своей каморке Лань Ифей, засыпая, думала о том, что завтра ей нужно будет найти самые красивые горшки для цветов. Потому что, если демон решил подарить ей сад, значит, в его изумрудном сердце действительно началось время перемен. И она сделает всё, чтобы этот сад расцвел, даже если ей придется поливать его собственной кровью.
В конце концов, любить чудовище — это тоже своего рода искусство. И Лань Ифей была в нем мастером.