Связаны.
Изумрудный сад под сводами бездны
Вечер в горе Тайцан дышал сыростью и запахом гниющей листвы, но в личных покоях Лань Ифей этот тяжелый дух отступал перед тонким, почти призрачным ароматом. Цветы, те самые «Слезы вдовы», распустились внезапно, словно по команде. Их лепестки, иссиня-черные при обычном свете, в густой тени пещеры начинали слабо фосфоресцировать, испуская мягкое лазурное сияние.
Ифей сидела на низком табурете, расчесывая свои каштановые волосы. На ней было новое платье, которое она сшила сама из тех отрезов, что Ци Жун милостиво (или в приступе очередного безумия) оставил ей после того памятного дня с торговцами. Это не был вычурный наряд для приемов, но и не серая тряпка служанки. Глубокий бирюзовый цвет ткани выгодно оттенял золото её глаз, а по подолу бежала тонкая серебряная вышивка, изображающая вьющиеся шипы.
Шаги за дверью были тяжелыми, неровными, сопровождаемыми привычным ворчанием.
– Где эта неблагодарная девка? Опять прячется в своей норе, пока я, Великое Бедствие, вынужден сам наливать себе вино?!
Дверь распахнулась с таким грохотом, что пара лепестков с ближайшего цветка осыпалась на пол. Ци Жун замер на пороге. Его изумрудные глаза мгновенно сузились, сканируя комнату. Он выглядел как всегда: растрепанный, в роскошных, но небрежно наброшенных одеждах, с лицом, на котором читалась готовность прибить любого, кто подвернется под руку.
Однако, увидев Ифей, он замолчал. Его взгляд медленно скользнул от её серебряной вышивки на подоле к открытым плечам и остановился на лице.
– Ты... – он запнулся, и это была редкая секунда, когда Лазурный Фонарь потерял дар речи. – Ты почему в этом виде? Я не давал приказа наряжаться сегодня.
Ифей даже не повернулась, продолжая водить гребнем по волосам.
– А я не знала, что должна спрашивать разрешения у вашего величества, чтобы сменить грязную одежду на чистую. Вы сами сказали, что я «часть интерьера». Вот я и привожу интерьер в соответствие с вашим вкусом. Разве вам не нравится этот цвет?
Ци Жун прошел в комнату, бесцеремонно отодвигая ногой пустую корзину для белья. Он подошел к горшкам с цветами, которые стояли на подоконнике-расщелине.
– Цветы выросли, – констатировал он, протягивая длинный бледный палец к лазурному лепестку. – Удивительно. Обычно в твоих руках всё вянет от одного твоего ядовитого языка.
– Они питаются моей злостью на вас, господин, – парировала Ифей, наконец откладывая гребень и оборачиваясь. – Видите, как ярко они светятся? Это значит, что сегодня вы были особенно невыносимы.
Ци Жун обернулся к ней. В полумраке, подсвеченном только магическими цветами, его лицо казалось высеченным из холодного нефрита.
– Ты носишь бирюзовый, – заметил он, подходя ближе. – И изумрудный. И это серебро...
– Вам же нравится, когда всё вокруг напоминает о вашем величии, не так ли? – Ифей поднялась, оказавшись совсем рядом с ним. – Я подумала, что если я буду носить ваши цвета, вы, возможно, станете чуть реже орать мне в ухо.
Демон издал резкий, лающий смешок. Он схватил прядь её волос, наматывая её на палец, и потянул девушку на себя.
– Мечтай, человечка. Я буду орать столько, сколько захочу. Но... – он сделал паузу, и его взгляд стал пугающе пристальным. – Должен признать, в этом цвете ты кажешься менее ничтожной. Почти достойной того, чтобы стоять по правую руку от моего трона.
– О, какая честь, – Ифей насмешливо склонила голову. – Может быть, мне еще и когтями обзавестись, чтобы гармонировать с вашим стилем?
Ци Жун проигнорировал сарказм. Он продолжал рассматривать её, и в его глазах медленно разгорался тот самый огонь, который Ифей уже научилась распознавать. Это не была просто похоть. Это была жажда обладания, смешанная с болезненным восхищением.
– Ты хорошо потрудилась над этими сорняками, – он кивнул на цветы. – И над этим платьем. Я решил, что раз уж ты так стремишься соответствовать моему блеску, я награжу тебя.
– Неужели? – Ифей приподняла бровь. – И что же это будет? Золотая цепь на шею? Или вы позволите мне съесть остатки вашего ужина без ваших комментариев?
Ци Жун оскалился.
– Лучше. Иди за мной.
Он развернулся и вышел, не дожидаясь ответа. Ифей, вздохнув, последовала за ним. Они прошли через лабиринт сырых коридоров, мимо спящих демонов-охранников, которые вжимались в стены при виде своего господина, и вышли к одной из самых глубоких пещер, куда Ифей обычно запрещалось заходить.
Здесь было холодно. Своды пещеры терялись в вышине, а в центре располагалось небольшое озеро, вода в котором была настолько прозрачной, что казалась жидким стеклом. Но внимание Ифей привлекло не озеро, а то, что находилось за ним.
В нише, вырубленной прямо в скале, стоял массивный сундук из черного дерева, окованный холодным железом. Ци Жун подошел к нему и, прошептав какое-то заклинание на древнем языке, коснулся крышки. Та со стоном откинулась.
– Это сокровища, которые я вывез из Сяньлэ еще до того, как этот город превратился в пепелище, – голос демона прозвучал на удивление торжественно. – Мой кузен, этот святоша Се Лянь, всегда говорил, что богатство — это прах. Но я знаю цену вещам.
Он запустил руку в сундук и выудил оттуда что-то, что ослепительно сверкнуло даже в тусклом свете пещеры. Это было ожерелье. Массивное, из белого золота, с огромным, чистейшим изумрудом в центре, окруженным мелкими бриллиантами, напоминающими капли росы.
– Это принадлежало моей матери, – Ци Жун посмотрел на украшение с какой-то странной, почти детской гордостью. – Она была принцессой, и она знала, что такое настоящая красота. Она была единственной в той проклятой семье, кто не смотрел на меня как на ошибку природы.
Ифей замерла. Она знала, как редко Ци Жун говорит о своем прошлом без истерик и проклятий. Упоминание матери было чем-то настолько интимным, что ей стало почти неловко.
– Оно прекрасно, господин, – тихо сказала она. – Но зачем вы мне это показываете?
Ци Жун повернулся к ней. Его лицо было серьезным, лишенным привычной маски безумия.
– Потому что на тебе оно будет смотреться правильно. Надень его.
– Что? Нет! – Ифей отступила на шаг. – Это реликвия вашей семьи. Я простая служанка, дочь проститутки. Я не могу носить такие вещи.
– Ты будешь носить то, что я дам! – Ци Жун мгновенно вскипел, его голос эхом отразился от стен. – Не смей указывать мне, что делать с моими сокровищами! Ты надела мои цвета, ты вырастила мои цветы. Ты — моя, Лань Ифей. И я хочу, чтобы каждый демон в этой горе, каждый залетный призрак знал: то, что принадлежит Лазурному Фонарю, должно сиять ярче звезд!
Он подошел к ней, и Ифей почувствовала, что спорить бесполезно. Ци Жун зашел ей за спину. Его холодные пальцы коснулись её шеи, вызывая дрожь. Он расстегнул замок ожерелья и осторожно надел его на неё. Изумруд лег на её грудь, тяжелый и холодный, словно кусок льда.
– Посмотри на себя, – прошептал он ей на ухо, разворачивая к глади озера.
Ифей посмотрела в отражение. В темной воде она видела девушку в бирюзовом шелке, с пылающим изумрудом на шее. Она выглядела чужой, величественной и пугающей. Она выглядела как кто-то, кто принадлежит этому мрачному миру.
– Теперь ты похожа на мою королеву, – Ци Жун положил руки ей на плечи, глядя на её отражение через плечо. – Королеву мусора и призраков. Тебе нравится?
Ифей подняла руку и коснулась камня.
– Это слишком много, Ци Жун. Вы дарите мне вещи, которые я не могу защитить. Если ваши подчиненные увидят это...
– Пусть только попробуют, – демон оскалился, и в его глазах блеснула настоящая жажда крови. – Я выверну наизнанку любого, кто посмотрит на это ожерелье дольше секунды. Это не просто украшение, Ифей. Это клеймо. Мое клеймо на тебе.
Он развернул её к себе, глядя прямо в глаза. Его пальцы скользнули от ожерелья к её подбородку.
– Ты не боишься смерти, – произнес он медленно, словно пробуя слова на вкус. – Ты смеешься мне в лицо, когда я угрожаю тебе пытками. Ты подсыпаешь мне порошки и портишь мою одежду. Почему?
Ифей усмехнулась, хотя её сердце колотилось о ребра, как пойманная птица.
– Потому что жизнь в публичном доме научила меня одному: если ты боишься, тебя съедят. А если ты смеешься, у них возникает сомнение. А сомнение — это единственное, что дает шанс на выживание. К тому же... – она сделала паузу, дерзко коснувшись кончиками пальцев его бледной щеки. – Вы слишком предсказуемы в своем гневе, господин. За всем этим криком скрывается просто одинокий мальчишка, которому не с кем поиграть.
Ци Жун зашипел, перехватывая её руку и сжимая запястье до боли.
– Ты заходишь слишком далеко! Я могу раздавить твое горло прямо сейчас!
– Можете, – согласилась она, не отводя взгляда. – Но тогда кто будет носить ваше ожерелье? Кто будет шить вам халаты с серебряными шипами? Кто будет слушать ваши бредни о величии Сяньлэ?
Демон смотрел на неё долго, его зрачки то расширялись, то сужались до ниточек. Напряжение между ними стало почти осязаемым, густым, как дым от благовоний. Внезапно Ци Жун рванул её на себя, впиваясь в её губы резким, болезненным поцелуем.
В этом поцелуе не было нежности, только яростное утверждение собственности. Он кусал её губы, его когти царапали её спину через тонкую ткань платья. Ифей ответила с той же неистовостью, запуская руки в его длинные, как шелк, волосы. Она чувствовала вкус металла — её губа снова была разбита, — но это только разжигало огонь внутри.
Они упали на холодный камень у края озера. Ци Жун навис над ней, его волосы рассыпались по её лицу темным занавесом.
– Ты — невыносимая, дерзкая, проклятая девка, – прохрипел он, срывая с неё бирюзовый шелк.
– А вы — вульгарный, самовлюбленный демон, – выдохнула она, притягивая его за шею.
Изумруд на её груди мерцал в такт их движениям, отражая лазурные вспышки цветов, которые, казалось, расцвели даже здесь, в этой холодной пещере, повинуясь воле своего хозяина. Ци Жун был груб, его движения были порывистыми, лишенными человеческой грации, но в этой грубости Ифей чувствовала странную честность. Он не пытался казаться лучше, чем он есть. Он был монстром, и он принимал её как часть своего монструозного мира.
Когда всё закончилось, они долго лежали на камнях, тяжело дыша. Холод пещеры больше не казался враждебным. Ци Жун прижимал Ифей к себе, его ледяная кожа постепенно согревалась от её тепла.
– Ожерелье... – прошептала она, нащупывая украшение. – Оно не потерялось?
– Оно на месте, – буркнул Ци Жун, утыкаясь носом в её макушку. – Попробуй только потерять его. Я заставлю тебя искать его в выгребной яме голыми руками.
Ифей тихо рассмеялась.
– Вы так романтичны, господин. Настоящий принц из сказки.
– Заткнись, – он лениво ущипнул её за бок. – Спи. Завтра у тебя много работы. Те семена, что я купил... я нашел еще один мешочек. Ты посадишь их в тронном зале.
– В тронном зале? – Ифей приподнялась на локте, глядя на него с недоумением. – Но там же постоянно ходят ваши демоны. Они всё вытопчут.
Ци Жун открыл один глаз, и в нем сверкнуло опасное веселье.
– Не вытопчут. Я прикажу им обходить каждый росток по дуге в три чжана. А если кто-то наступит хотя бы на один лист... что ж, у меня как раз закончились ингредиенты для того супа, который ты так не любишь.
Ифей покачала головой, снова укладываясь ему на плечо.
– Вы безумны.
– Я — Лазурный Фонарь, – поправил он её с достоинством. – И если я хочу, чтобы мой тронный зал превратился в сад из твоих ядовитых цветов, так и будет.
Они замолчали. Тишина пещеры нарушалась только мерным плеском воды в озере. Ифей чувствовала, как сон медленно накрывает её. Перед глазами всё еще стояло сияние изумруда и лазурный свет цветов.
Она знала, что завтра Ци Жун снова превратится в вопящего тирана. Она знала, что он найдет новый способ помучить её ради своего веселья. Но теперь она также знала, что за каждым его наказанием, за каждым грубым словом стоит эта странная, болезненная привязанность, которую он не может признать даже самому себе.
– Ци Жун? – позвала она уже на грани сна.
– Что еще?
– Спасибо за ожерелье. Оно... оно действительно красивое.
Демон ничего не ответил, но Ифей почувствовала, как его рука, лежавшая на её талии, собственнически сжалась. Он не умел говорить «пожалуйста» или «не за что». Он умел только брать и удерживать. Но для Лань Ифей, выросшей там, где чувства продавались за медяк, эта молчаливая, яростная хватка была дороже любых слов.
На следующее утро гора Тайцан содрогнулась от очередного вопля Лазурного Фонаря.
– Где мой чай?! Ифей! Ты, ленивая поганка, если я найду в чашке хоть одну чаинку, я заставлю тебя вышивать мой портрет на своих веках!
Ифей, одетая в свое новое бирюзовое платье, поверх которого был наброшен рабочий фартук, спокойно вошла в зал. На её шее, скрытое под высоким воротником, покоилось бесценное ожерелье принцессы Сяньлэ.
– Не орите, господин, – она поставила поднос на столик с таким грохотом, что Ци Жун подпрыгнул. – Ваш чай готов. И я добавила туда немного мяты, чтобы успокоить ваши расшатанные нервы. Кстати, ваши демоны уже начали огораживать места для посадки цветов в зале. Они выглядят так, будто идут на казнь.
Ци Жун схватил пиалу, подозрительно принюхиваясь.
– Они и идут на казнь, если не справятся! – он отхлебнул чай и поморщился. – Слишком много мяты! Ты хочешь, чтобы я уснул прямо на троне?!
– Я хочу, чтобы вы хотя бы десять минут помолчали, – Ифей начала собирать разбросанные по полу свитки. – У нас сегодня много дел. Нужно пересадить рассаду и...
Она внезапно замерла, почувствовав на себе его взгляд. Ци Жун смотрел не на свитки и не на чай. Он смотрел на её шею, где под тканью угадывались очертания ожерелья.
– Ты надела его, – произнес он тихо.
– Вы же сами приказали, – она выпрямилась, бросив на него дерзкий взгляд. – Или вы уже передумали?
Ци Жун поднялся, подошел к ней и, ни слова не говоря, рывком потянул воротник её платья вниз, обнажая сверкающий изумруд. Его глаза вспыхнули триумфом.
– Нет, – прошептал он. – Я никогда не передумываю, когда дело касается моих сокровищ.
Он развернулся и величественно прошествовал к своему трону, на ходу выкрикивая приказы перепуганным слугам. Ифей смотрела ему в спину, чувствуя, как тяжесть камня на груди придает ей сил.
Их обычный день продолжался. С криками, угрозами, мелкими пакостями и смертельно опасными розыгрышами. Но в этом хаосе, среди серых камней и призрачных теней, теперь цвел изумрудный сад. И Лань Ифей знала: пока эти цветы светятся в темноте, она — самая важная часть этого безумного мира.
Она улыбнулась, глядя на то, как Ци Жун пытается объяснить демону-свинье, почему нельзя наступать на «священную землю» для рассады, и, подхватив метлу, принялась за работу. Впереди был долгий день, полный яда и химии, которую они оба называли жизнью.