Связаны.
Шепот серебряных колокольчиков
Полумрак подземного зала был густым и сизым, словно разбавленная тушь. Призрачные изумрудные огни почти угасли, едва теплясь на дне медных курильниц, и в пещере стояла редкая, почти благоговейная тишина, нарушаемая лишь размеренным падением капель где-то в дальних штольнях.
Лань Ифей проснулась первой.
Она не пошевелилась, боясь спугнуть тяжелое, зыбкое забытье демона. Ее голова все еще покоилась на его груди – твердой, холодной, словно вытесанный из речного льда камень. Сквозь тонкий шелк его распахнутого изумрудного халата не доносилось ни единого удара. Мертвец. Чудовище, чье имя столичные матери шептали непослушным детям, чтобы те не смели отходить от дома после заката.
Ифей чуть приподняла подбородок, вглядываясь в его лицо.
Во сне Ци Жун не скалился, не брызгал ядовитой слюной и не сыпал отборными проклятиями, от которых вяли уши даже у пещерных упырей. Без своей вечной, кривой ухмылки он казался пугающе молодым и неестественно, порочно красивым. Тонкие, точеные черты, правильная линия бледного носа, длинные ресницы, отбрасывавшие густые тени на впалые щеки. Волосы – цвета горького древесного угля – разметались по шкурам и подолу ее собственного платья, тяжелые и гладкие. Лишь длинные, заостренные кончики ушей выдавали в нем тварь, давно отринувшую человеческий род.
Шесть лет. Целая пропасть по меркам смертной жизни.
Ифей помнила его всяким. Помнила, как он швырял ее в угол, заставляя вычищать кости его жертв, и как она в ответ плевала ему в суп и подсыпала толченый сушеный клевер под простыни, чтобы этот несносный князь чесался до рассвета. Помнила, как однажды стая бродячих упырей загнала ее в глухой тупик, намереваясь разорвать на части, и как Ци Жун возник из темноты зеленым смерчем – разорвал вожака голыми руками, переломал хребты остальным и, брызжа кровью, орал на нее полчаса, обзывая безмозглой овцой, за которой приходится подтирать сопли.
Он мучил ее, но никогда не позволял сломать. Он грозился содрать с нее кожу, но каждую зиму в ее каморке необъяснимым образом появлялись жаровни с лучшим древесным углем и теплые шерстяные одеяла из разграбленных обозов.
А теперь эта шпилька.
Ифей медленно подняла руку, коснувшись пальцами прохладного металла в своих волосах. Лунное серебро, ветвь сливы и капли огненного нефрита.
В квартале красных фонарей, где она выросла, шпильки дарили часто. Богатые сластолюбцы бросали их куртизанкам на шелковые простыни, покупая ночь, неделю или месяц чужого послушания. Но шпилька для волос, подаренная знатным мужем женщине лично в руки – знак признания. Символ того, что отныне ее судьба неразрывно вплетена в его собственный дом. Ци Жун мог сколько угодно прикрываться воровским бахвальством, но он был принцем Сяньлэ. Он знал этот закон лучше любого смертного.
«Зачем ты дразнишь меня, князь? – беззвучно спросила она у спящего лица. – Зачем даешь то, за что я не могу расплатиться?»
Ифей осторожно, сдерживая дыхание, подалась вперед. Ее губы на мгновение коснулись его бледной, ледяной щеки. Легкое, невесомое прикосновение живого тепла к мертвой плоти – украденная дерзость, за которую днем он обещал бы вырвать ей сердце.
Она так же тихо выскользнула из кольца его тяжелых рук, подобрала юбки и неслышно растворилась в сумраке тоннеля.
Когда шорох ее шагов окончательно затих, Ци Жун приоткрыл один глаз. Изумрудный зрачок в полумраке блеснул холодным, насмешливым огнем. Кончик его длинного эльфийского уха чуть дернулся. Демон медленно поднял руку, коснулся длинными когтями того места на щеке, где еще теплился след ее губ, и тихо, хрипло фыркнул в пустоту:
– Совсем страх потеряла, замарашка…
Он мог поймать ее за шкирку в то же мгновение. Мог швырнуть на камни и заставить молить о пощаде. Но Ци Жун лишь перевернулся на спину, закинул руки за голову и позволил ей уйти. Впервые в жизни не потребовав расплаты за украденное.
***
Следующие два дня в подземном логове тянулись подозрительно ровно. Не было ни богатых караванов, ни набегов других тварей, ни громких попоек. Ци Жун слонялся по пещерам, пинал мелких бесов, орал на поваров и с остервенением рубил мечом сталагмиты, вымещая беспричинную, сосущую злобу.
Ифей вела себя как обычно: мыла полы, варила рис, пререкалась с ним по каждому пустяку и язвительно комментировала каждый его жест. Но шпильку из волос не вынула ни разу. Серебряные бутоны тихо позванивали при каждом ее шаге, и этот крошечный звон действовал на демона сильнее любого дурмана.
А на третью ночь все изменилось.
Ци Жун сидел в своих личных покоях – глубоком гроте, устланном тяжелыми коврами, где стояла массивная резная кровать, украденная еще бог весть когда из богатого поместья. На столе чадила жаровня с сандалом. Князь был зол: служанка опаздывала. Время вечернего туалета прошло добрых полчаса назад, а этот несносный огрызок борделя так и не явилась расстегнуть его тяжелый парадный пояс и подать ночное вино.
– Ну погоди, дрянь, – шипел Ци Жун, меряя шагами ковер. – Я лично привяжу тебя за ноги к потолку и буду щекотать пятки каленым железом!..
Тяжелый парчовый полог, закрывавший вход в грот, тихо шелохнулся.
– Если Ваше Высочество собирается тратить каленое железо на мои пятки, советую сначала нагреть его как следует, – раздался знакомый голос.
Ци Жун резко развернулся, уже набрав в грудь воздуха для смачной столичной брани:
– Ты где шлялась, кусок!..
Слова застряли у него в горле. Челюсть демона едва не сорвалась с петель, а изумрудные глаза распахнулись так широко, словно перед ним предстал сам небесный владыка Цзюнь У в парадных доспехах.
Ифей стояла у входа. Но на ней не было привычного выцветшего платья и засаленного фартука.
На ней было одеяние из тончайшего, почти прозрачного алого шелка – наряд, который везли в тех самых сундуках для утех богатых наместников. Ткань едва скрывала плавные очертания ее бедер и тонкую талию, струясь до самого пола, словно рубинная вода. Плечи и ключицы девушки оставались совершенно обнаженными, белея в полумраке пещеры с дразнящей, мучительной чистотой. На ее лице лежал тонкий слой рисовой пудры, губы горели свежей карминовой помадой, а каштановые волосы были искусно уложены в высокую, сложную прическу столичных куртизанок.
Венцом этой прически была та самая серебряная шпилька с каплями огненного нефрита.
Две маленькие родинки под ее левым глазом казались двумя каплями смолы на белом фарфоре. Она не несла подноса с вином. Ее руки были пусты.
– Ты… – выдавил Ци Жун, и его голос предательски сорвался на хрип. – Ты что это на себя напялила, потаскуха? С ума сошла на старости лет? Решила устроить балаган в моих покоях?!
Ифей не опустила взгляда. В ее золотистых глазах не было привычной насмешки – только глубокая, спокойная и непоколебимая решимость, от которой у бессмертного князя почему-то похолодело внутри. Она сделала шаг вперед. Серебряные колокольчики в ее волосах издали чистый, тонкий перезвон.
– Я пришла помочь вам лечь спать, господин, – негромко произнесла она. Ее голос звучал низко, бархатисто, смывая привычную дерзость.
– В таком виде?! – Ци Жун оскалился, пытаясь вернуть себе привычную позу хищника, но его длинные уши нервно прижались к голове, а кончики когтей царапнули ладони. Воздух в комнате словно сгустился, пропахнув сандалом и девичьим телом. – Ты похожа на дешевую уличную девку, которую выставили на мороз за неуплату! Пошла вон, переоденься в тряпье, пока я не…
Ифей подошла вплотную. Она была маленькой – едва доставала ему до плеча, но в этот момент демон почувствовал себя загнанным в угол. Девушка подняла руки и коснулась пальцами застежек его тяжелого изумрудного пояса.
Ее пальцы слегка дрожали. Едва заметно. Это было единственное проявление человеческой слабости, которое она себе позволила.
– В квартале красных фонарей, мой князь, девочек учат одной простой вещи, – заговорила она, глядя прямо на его распахнутый ворот, где виднелась бледная кожа. – Тело ничего не стоит. Его можно продать за серебро, за шелк, за чашку горячего риса в голодную зиму. Женщины там отдают его сотням чужих мужчин и остаются пустыми, словно разбитые кувшины.
Тяжелый пояс с негромким стуком упал на ковер.
Ци Жун замер. Он не шевелился, боясь разрушить эту странную, дурманящую иллюзию. Дыхание Ифей – теплое, пахнущее медом и вином – обжигало его ключицы.
– Но есть одна вещь, которую нельзя купить за все золото императора, – продолжала она, поднимая голову и встречаясь с его горящими зелеными глазами. Ее золотистый взгляд был чист и глубок, как расплавленный янтарь. – Невинность дочери куртизанки. Ее отдают лишь раз. И не за монеты.
Ци Жун сглотнул. В его мертвой голове вихрем пронеслись мысли, сбиваясь в дикий, хаотичный клубок. Он был демоном. Он жрал людей, сжигал деревни, ненавидел весь род человеческий с их лицемерной моралью и богами. Но прямо сейчас он понял, что происходит.
Эта девчонка, эта упрямая, ядовитая замарашка пришла отдать ему единственное сокровище, которое у нее оставалось во всем этом проклятом мире.
Не из страха. Не по принуждению.
В ответ на шпильку. В ответ на шесть лет грубой, уродливой, демонической защиты, которую она приняла как свою судьбу.
– Ты… ты совсем дура? – прошептал Ци Жун, и в его голосе впервые не было яда. Только растерянность, перемешанная с темной, собственнической жаждой, поднимавшейся со дна его черной души. – Я демон, девка. Я не человек. У меня нет сердца. Я могу разорвать тебя пополам и даже не замечу.
Ифей слабо, едва заметно улыбнулась уголками накрашенных губ. Две родинки на ее щеке дрогнули.
– Если бы вы хотели меня разорвать, Ваше Высочество, вы бы не позволили мне поцеловать вас на рассвете три дня назад.
Ци Жун вздрогнул. Зеленые огни в его глазах вспыхнули ярче.
– Ты… ты знала, что я не спал?
– Вы слишком громко сопите, когда притворяетесь спящим, мой князь, – выдохнула она, и в ее тоне на долю секунды мелькнула прежняя язвительность.
Это стало последней каплей.
Терпение Лазурного Фонаря лопнуло. С глухим, гортанным рыком демон выбросил руки вперед, обхватил ее за талию и рывком прижал к себе. Тонкий алый шелк затрещал под его когтями. Ифей тихо ахнула, запрокидывая голову, и серебряные подвески шпильки испуганно зазвенели в тишине.
– Наглая, бессовестная дрянь, – прошипел Ци Жун ей в самые губы. Его зрачки сузились в вертикальные щели, грудь вздымалась, хотя ему не нужен был воздух. – Сама напросилась. Сама пришла в пасть к зверю! Думаешь, я буду нежен с тобой? Думаешь, я стану цацкаться, как эти ваши смертные сопляки с веерами?!
– Я никогда не просила вас быть нежным, князь, – отозвалась Ифей, и ее пальцы смело легли на его шею, зарываясь в темные пряди волос. – Я прошу вас взять то, что принадлежит вам по праву.
Ци Жун зарычал – на этот раз без злобы, в едином порыве дикого, ослепляющего торжества.
Он подхватил ее на руки, легко, словно она весила не больше связки сухого бамбука, и швырнул на кровать, на ворох бархата и соболиных шкур. Алый шелк распахнулся, открывая взгляду гладкую, совершенную белизну девичьего тела. Ци Жун навис над ней, срывая с себя изумрудный халат.
Его тело было худым, бледным, с четко очерченными ребрами и острыми ключицами – хищный, опасный зверь, грациозный и беспощадный.
Когда его ледяные пальцы коснулись ее бедер, Ифей невольно сжалась от контраста температур, но тут же расслабилась, глядя снизу вверх в его лицо. Ци Жун замер на мгновение, вглядываясь в ее золотистые глаза, словно ища в них хоть тень сомнения или страха.
Но там было только отражение изумрудного огня. И безграничная, безумная преданность.
– Ты моя, – хрипло выдохнул демон, опускаясь на нее всем телом. – Слышишь, замарашка? Моя. Ни боги, ни черти, ни этот святоша Се Лянь не посмеют забрать тебя у меня.
– Ваша, – шепотом ответила она, обнимая его за холодные плечи. – Только попробуйте забыть об этом завтра утром.
Ци Жун жадно, с голодным стоном впился в ее губы.
Поцелуй был грубым, жадным, пахнущим вином и железом, но в нем не было жестокости. Демон учился новому для себя языку – языку обладания, где добыча не умирала, а расцветала под его руками. Его длинные пальцы с осторожностью, на которую он сам не считал себя способным, гладили ее шею, путались в волосах, бережно огибая серебряную шпильку.
Ифей вскрикнула, когда холодная тяжесть сменилась острой, обжигающей болью, и ее пальцы до побелевших костяшек впились в бледную спину демона, оставляя на мертвой коже глубокие царапины.
Ци Жун замер, уткнувшись лицом в изгиб ее шеи. Его дыхание было тяжелым и прерывистым, кончики эльфийских ушей пылали. Он не двигался, давая ей привыкнуть, и его когтистая рука неловко, почти неуклюже гладила ее по щеке, стирая одинокую слезинку, выступившую от боли.
– Больно, дура? – пробормотал он глухо, не поднимая головы.
– Терпимо, – выдохнула Ифей, и сквозь боль на ее губах снова заиграла дерзкая улыбка. – Бывало и хуже. Например, когда вы пытались приготовить утку.
Демон тихо расхохотался – низким, хриплым смехом, от которого задрожали подвески на кровати.
– Ядовитая тварь… – прошептал он, и его движения стали медленными, тягучими, наполненными темной, пьянящей силой.
Боль растворилась, уступая место густому, обжигающему жару, который затопил пещеру. Шкуры сбились, шелк летел на пол, и в полумраке грота звучали лишь прерывистые вздохи, тихий шорох ткани и тонкий, мерный звон серебряных колокольчиков, отсчитывавших ритм их безумной, неправильной, но единственно верной ночи.
***
Когда изумрудные огни в чашах под потолком окончательно истаяли, уступив место утренней серости, пещера погрузилась в покой.
Лань Ифей лежала, свернувшись калачиком, на груди Ци Жуна. Ее дыхание было ровным и глубоким. Тонкое покрывало закрывало ее до плеч, а растрепавшиеся каштановые волосы укрывали грудь демона мягким покрывалом. Серебряная шпилька чудом удержалась в прядях, поблескивая капельками красного нефрита в рассеянном свете.
Ци Жун не спал.
Он лежал на спине, глядя в каменный свод, и одной рукой лениво перебирал шелковистые волосы служанки. На его губах блуждала непривычно спокойная, сытая усмешка.
Демон покосился вниз, на две родинки под ее закрытым глазом, затем осторожно, чтобы не разбудить, провел острым когтем по ее ключице, где темнел след его зубов.
Она отдала ему все. Без остатка.
И теперь, если хоть одна тварь в трех мирах – будь то верховный демон, бродячий мертвец или небесный чиновник – посмеет косо взглянуть на эту девку, Ци Жун лично сожжет Поднебесную дотла.
Он чуть крепче прижал ее к себе, положил подбородок на ее макушку и тихо, с искренним ворчливым удовлетворением закрыл глаза.
Впереди был обычный день. Будут крики, летающие кубки, мыльная вода и шутки про белену. Но серебряные колокольчики в ее волосах звенели теперь только для него одного.