Связаны.
Вкус полыни и пещерного льда
Бронзовый кувшин пролетел через весь тронный зал, высек сноп рыжих искр из замшелого сталагмита и с глухим звоном рухнул в кучу обглоданных костей.
– Дрянь! Неблагодарная, ядовитая человечья падаль! – истошно верещал Ци Жун, вцепившись когтями в подлокотники своего каменного насеста. Зеленое призрачное пламя в жаровнях взметнулось до самого потолка, бросая на его бледное, искаженное бешенством лицо уродливые пляшущие тени. – Ты чем меня поишь, шлюхино отродье?! Это не отвар из дикой сливы, это помои из сточной канавы! Ты решила свести в могилу единственного благородного духа этой вонючей горы?!
Лань Ифей даже бровью не повела.
Она лишь ловко качнулась влево за долю секунды до того, как кувшин просвистел мимо ее уха, и продолжила невозмутимо собирать осколки расколотой нефритовой чаши, брошенной демоном минутой ранее.
– Если бы я хотела свести вас в могилу, Ваше Высочество, – спокойно, чуть растягивая гласные, отозвалась девушка, – я бы добавила сушеный корень цикуты, а не сушеную мяту. И поверьте, вы бы не орали так громко, у вас бы просто отнялся ваш драгоценный, не знающий отдыха язык. А отвар кислый, потому что вы вчера изволили сожрать целый бочонок соленых слив вперемешку с потрохами горного козла. Ваш желудок протестует против варварства, мой князь, а не моя стряпня.
Из темных углов раздалось придушенное, злорадное хрюканье мелких бесов. Они обожали эти утренние свары. Вот уже добрых пару месяцев логово Лазурного Фонаря жило в привычном ритме: хозяин швырялся утварью, грозил освежевать служанку и скормить ее требуху крысам, служанка дерзила в ответ, не боясь ни зеленых огней, ни клыков, и методично уворачивалась от летящих снарядов.
Для всей нечисти на этой горе ничего не изменилось. Лань Ифей оставалась наглой человеческой девчонкой, чья жизнь висела на волоске каприза их свирепого господина. Разве что в волосах у этой замарашки теперь сверкала серебряная шпилька с алыми каплями нефрита, к которой ни один демон не смел даже протянуть когтистую лапу – после того, как Ци Жун оторвал обе руки тупоголовому упырю, попытавшемуся стянуть блестящую безделушку, пока Ифей несла ведра с водой.
– Я велю содрать с тебя кожу и натянуть на барабан! – взревел Ци Жун, вскакивая на ноги. Длинные темно-коричневые волосы хлынули по его плечам, кончики заостренных ушей нервно дергались. – Вон с глаз моих! Если к полудню пол в чертоге не будет сиять, я лично сварю тебя в котле без соли!
– Как скажете, о великий ценитель чистоты, – с издевательским поклоном бросила Ифей.
Она подхватила корзину с осколками, гордо вскинула подбородок и зашагала прочь из зала. Серебряные колокольчики на ветви сливы в ее волосах тонко, мелодично звякнули в такт шагам, оставляя за собой шлейф аромата дикой мяты и девичьей кожи.
Ци Жун тяжело дышал, провожая ее взглядом горящих изумрудных глаз. Его пальцы нервно перебирали складки изумрудного халата, а на губах, стоило девичьей фигурке скрыться в полумраке туннеля, промелькнула мимолетная, жадная и злая усмешка.
***
Подземные пещеры для сушки белья находились в самом дальнем, холодном крыле горы. Сюда редко забредали бесы: здесь не было ни еды, ни вина, только бесконечные веревки, натянутые между сталактитами, тяжелые влажные полотна грубого холста и мерный, усыпляющий гул подземного ручья.
Ифей развешивала выстиранные простыни. Руки ее покраснели от студеной воды, на фартуке темнели влажные пятна. Она потянулась, чтобы закрепить очередной угол тяжелой ткани на веревке, расправляя заломы.
Казалось бы, обычный день. Та же сырость, те же синяки от летящей медной посуды, та же собачья ругань на троне.
Но внезапно воздух за ее спиной остыл. Не просто похолодал – ледяной сквозняк коснулся затылка, заставив волоски на шее встать дыбом, а пламя одинокой масляной лампы на выступе скалы испуганно припало к фитилю и окрасилось ядовито-зеленым.
Ифей не вскрикнула. Она даже не обернулась. Лишь уголок ее губ дрогнул, а две маленькие родинки под левым глазом приподнялись в едва заметной, насмешливой полуулыбке.
– Опять подкрадываетесь из теней, Ваше Высочество? – негромко спросила она, продолжая вешать простыню. – В прошлый раз вы порвали когтем мой лучший рулон льна. Если сделаете это снова, будете спать на голой соломе.
Из темноты за влажным полотном не раздалось ни звука, но в следующее мгновение длинные, ледяные руки с заостренными черными когтями обвились вокруг ее талии.
Тяжелая простыня качнулась, скрывая их от входа в пещеру, и Ифей оказалась резко вжата спиной в холодную, твердую грудь. От Ци Жуна пахло вином, пережженным сандалом, свежей могильной землей и той странной, дурманящей морозной горечью, которая принадлежала только ему.
– Слишком много болтаешь, человечишка, – прошипел он прямо ей в ухо. Кончик его длинного эльфийского уха щекотнул ее щеку. – Думаешь, я пришел слушать твои нотации?
Не давая ей ответить, Ци Жун резко развернул девушку в кольце своих рук, прижимая лопатками к шероховатой поверхности скалы.
Его изумрудные глаза горели в полумраке голодным, диким светом. На бледном, аристократичном лице не осталось и следа утренней крикливой ярости – только хищная, нетерпеливая жажда. Он склонился над ней, закрывая собой весь мир, рассыпав по ее плечам свои длинные шелковистые волосы.
– Господин не боится, что его слуги увидят, как он марается о простую смертную? – выдохнула Ифей, лукаво прищурив золотистые глаза и смело упираясь ладонями в его ключицы.
– Пусть только попробуют сунуться сюда, – оскалился демон, обнажая острые белые клыки. – Я вырву им глаза и скормлю их собственным задницам. А с тобой… я еще не закончил брать утреннюю дань.
Он не стал больше тратить время на слова.
Ци Жун впился в ее губы – жадно, требовательно, с той яростной страстью, на которую были способны только чудовища, столетиями не знавшие тепла. Его поцелуй был глубоким и жалящим, пахнущим терпким вином. Он кусал ее нижнюю губу, заставляя тихо охнуть, и тут же смягчал напор, выпивая ее прерывистый вздох, словно драгоценный нектар.
Ифей подалась навстречу. Ее пальцы, еще хранившие холод речной воды, скользнули вверх по его груди, обвили тонкую бледную шею и запутались в темно-коричневых прядях. Она знала, как отвечать на его голод: не сжиматься в страхе, а отдавать дерзость за дерзость, тепло за мороз.
Ци Жун зарычал в поцелуй – низко, глухо, словно сытый горный барс. Он оторвался от ее губ лишь на долю секунды, чтобы перевести дух, хотя мертвецам не требовалось дыхание, и тут же осыпал поцелуями ее лицо.
Губы демона – сухие, прохладные, но постепенно отогревающиеся от ее кожи – обожгли линию челюсти, коснулись двух темных родинок под левым глазом, заставив девушку зажмуриться, скользнули к трепещущему веку.
– Наглая… несносная дрянь… – прерывисто шептал он между поцелуями, прижимая ее к камню так сильно, что захватывало дух. – Весь день из-за тебя не нахожу себе места. В чае трава, в мыслях – твоя наглая морда. Что ты со мной делаешь, а? Приворотное зелье сварила? Колдуешь, бордельное отродье?
– Конечно, колдую, – тихо рассмеялась Ифей, запрокидывая голову и подставляя шею под его ненасытные губы. – Каждое утро шепчу заговоры над вашей кашей. Чтобы господин стал хоть каплю сговорчивее.
– Враки, – пробормотал Ци Жун, прикусывая нежную кожу у основания ее шеи, прямо над тем местом, где прятался заживающий след прошлой ночи. – Каша у тебя отвратительная. Как и ты сама.
Его рука скользнула под фартук, оглаживая тонкую талию сквозь ткань платья, собственнически сминая шелк. Серебряные колокольчики в ее волосах тревожно и сладко звенели, вторя биению ее живого, горячего сердца.
Для Ци Жуна этот звук стал наваждением. Он мог сотню раз на дню прилюдно швырять в нее посуду, мог орать на всю гору, напоминая всем и каждому о своем статусе княжеского духа и наследника престола Сяньлэ. Но стоило солнцу перевалить за полдень, как внутри поднималась невыносимая, сосущая пустота, которую не могли заглушить ни чаны с вином, ни разорванные на куски караванщики.
Ему нужно было прийти сюда. В самый темный угол. Вынырнуть из тени, схватить ее, прижать к себе и целовать до тех пор, пока ее губы не распухнут, а золотистые глаза не подернутся пьяной поволокой.
Хотя бы раз в день. Без свидетелей. Без лишних глаз.
Демон вновь накрыл ее рот поцелуем – на этот раз более медленным, тягучим, полным странной, почти человеческой нежности, в которой он ни за что на свете не признался бы даже под пытками небесных богов. Его когти осторожно гладили ее щеку, боясь случайно оцарапать бледную кожу, пальцы второй руки бережно придерживали затылок, огибая шпильку с огненным нефритом.
Ифей прижалась к нему всем телом, чувствуя, как его холодная кожа жадно впитывает ее тепло.
– Вы промочите халат, – прошептала она, когда поцелуй наконец разорвался, оставив их обоих тяжело дышащими в полумраке. – Простыни мокрые.
– Плевать мне на халат, – огрызнулся Ци Жун, но его лоб уперся в ее лоб. Кончики его длинных ушей предательски пылали алым. – Новый у торговцев отниму.
Он лениво, словно сытый кот, провел кончиком языка по ее нижней губе, пробуя на вкус каплю крови от собственного укуса.
– Ты сегодня дерзила при свиньях больше обычного, – протянул он, щуря горящие изумруды глаз. – Думаешь, раз я тебя целую в темноте, то забыл, кто здесь хозяин?
– Ни в коем случае, Ваше Высочество, – с мягкой насмешкой отозвалась Ифей, не убирая ладоней с его груди. – Вы – великий и ужасный Лазурный Фонарь. Гроза дорог, кошмар праведников. А я – всего лишь бедная сиротка, которая стирает ваши портки.
– Вот именно! – Ци Жун самодовольно фыркнул, хотя в его взгляде плескалось совсем другое чувство – глубокое, темное, до краев наполненное собственническим торжеством. – Знай свое место, замарашка. Твое место – здесь.
Внезапно из главного коридора донесся шлепающий звук босых ног и приглушенное ворчание:
– Эй, человечья девка! Князь требует… ой, где она?..
Ци Жун мгновенно преобразился.
В долю секунды его расслабленная, пьяная нежность испарилась, сменившись хищной маской. Он отстранился, растворяясь в клубящейся зеленой дымке так быстро, словно его здесь и не было.
Влажная простыня колыхнулась, и из-за нее высунулась перекошенная морда мелкого беса с поросячьими глазками. Бес уставился на Ифей, которая с самым невинным видом поправляла веревку.
– Ты чего тут застряла, мясо? – прохрипел бес. – Господин велел…
– Господин велел передать тебе, чтобы ты сдох в канаве, кусок гнили! – раздался громовой, яростный голос прямо с потолка пещеры.
Зеленая молния сорвалась со сталактитов, и мелкий бес с визгом покатился по мокрому каменному полу, получив увесистый пинок невидимой ноги. В воздухе материализовался Ци Жун – надменный, взъерошенный, с горящими яростью глазами. Он брезгливо отряхнул рукав изумрудного халата, словно испачкался о воздух, которым дышал слуга.
– Кто разрешил входить без доклада, червь навозный?! – заорал князь так, что с потолка посыпалась каменная крошка. – Пошел вон на кухню, пока я не скормил твои кишки пещерным многоножкам!
Бес, визжа и закрывая голову лапами, кубарем выкатился из сушильни.
Ци Жун проводил его испепеляющим взглядом, сплюнул на камни и медленно повернулся к Ифей.
Его грудь тяжело вздымалась, темные волосы растрепались, а на бледных губах все еще алел легкий след от ее помады. Девушка стояла, прислонившись бедром к деревянному корыту, скрестив руки на груди, и не скрывала широкой, сияющей улыбки. Две родинки под ее золотым глазом дразняще подрагивали.
– Чего лыбишься, дура?! – рявкнул Ци Жун, но в его голосе не было и капли настоящей злобы – лишь привычное, неловкое бахвальство, за которым он прятал свою уязвимость. – Работай давай! И чай… – он запнулся, отвел взгляд в сторону и нервно дернул острым ухом, – чай сделай с той сладкой травой. Без мяты.
– Слушаюсь, мой князь, – с преувеличенной покорностью отозвалась Ифей, склонив голову. Серебряные подвески шпильки тихо звякнули. – Сию минуту.
Ци Жун фыркнул, круто развернулся на пятках, взметнув изумрудный шелк, и широкими, стремительными шагами направился к выходу, громко проклиная бестолковых слуг, сырость и глупых караванщиков, которые никак не везут новое вино.
Ифей осталась одна посреди развешенных простыней.
Она коснулась пальцами своих припухших, горящих губ, поправила серебряную ветвь сливы в волосах и тихо, звонко рассмеялась в прохладную пустоту пещеры.
Ничего не изменилось. Они по-прежнему бросали друг в друга кубки, собачились по пустякам и держали в страхе всю округу. Но завтра, ровно в тот миг, когда солнце поднимется над горным хребтом, тени в самом дальнем углу пещеры снова сгустятся, и холодные, жадные губы Лазурного Фонаря вновь придут за своей законной дневной данью.