Связаны.
Золото в изумрудной пыли
Сырые стены горы Тайцан в этот полдень казались менее враждебными. Возможно, дело было в том, что по туннелям перестал гулять ледяной сквозняк, а может, обитатели пещер просто притихли, наблюдая за странным миром, который воцарился в их обители. Появление младенца изменило атмосферу: демоницы теперь перешептывались не о казнях, а о том, как правильно пеленать «маленькое чудовище», а Ци Жун... Ци Жун пребывал в состоянии величественного недоумения.
Лань Ифей вошла в тронный зал, неся в руках резную шкатулку с письменными принадлежностями. Господин развалился на своем троне, закинув ногу на подлокотник и лениво обгладывая косточку неопределенного происхождения.
– Мой господин, – Ифей склонилась в легком поклоне, и две родинки под её глазом озорно блеснули. – Линь просила передать вам свою бесконечную преданность. Она считает, что только великий и мудрый Лазурный Фонарь достоин дать имя первому ребенку, рожденному под его покровительством в этих священных... гнилых залах.
Ци Жун поперхнулся и выплюнул кость. Его изумрудные глаза округлились, а острые уши дернулись.
– Дать имя? Мне?! – он вскочил, картинно взмахнув широкими рукавами. – Она хочет, чтобы я тратил свое драгоценное время на придумывание клички для этого пищащего недоразумения? Ха! Пусть назовет его «Кусок Мяса №402», мне-то что!
Ифей невозмутимо подошла ближе, открывая шкатулку и раскладывая бумагу.
– Ну что вы, господин. Если вы дадите ему имя, он станет вашей личной собственностью вдвойне. Представьте: воин, названный самим Ци Жуном. Это ведь звучит куда внушительнее, чем просто «сын рыбачки». К тому же, если имя будет звучать гордо, это лишний раз подчеркнет ваш изысканный вкус.
Демон замер, приложив палец к губам. Его гнев мгновенно сменился самодовольным раздумьем. Он начал мерить зал шагами, его темно-коричневые волосы развевались, словно плащ.
– Хм... Изысканный вкус, говоришь? Ну разумеется. У этого отродья должно быть имя, которое будет внушать трепет! Что-то вроде... «Пожиратель Небесных Псов»? Или «Кровавый Рассвет Горы Тайцан»?
– Может быть, что-то более... лаконичное? – мягко предложила Ифей, сдерживая улыбку. – Чтобы его было удобно звать к обеду?
Ци Жун фыркнул и выхватил кисть из её рук.
– Молчи, смертная! Я творю! Пусть будет... Гу Цзы. «Сын зерна». Потому что он такой же мелкий и бесполезный, пока не вырастет. Но раз уж он родился здесь, пусть это имя напоминает всем, что даже из грязи под моими ногами может вырасти что-то, принадлежащее мне!
Он размашисто начертал иероглифы на бумаге. Почерк у него был на удивление каллиграфичным, хотя и с излишне резкими штрихами, выдававшими его бешеный нрав.
– Передай этой дуре, что если она посмеет сократить имя или называть его «лапочкой», я скормлю её язык крысам, – он швырнул кисть обратно в шкатулку и снова уселся на трон, самодовольно подпирая голову рукой. – А теперь брысь. У меня запланировано созерцание собственной гениальности.
Ифей поклонилась, пряча бумагу в рукав.
– Как пожелаете, о Великий Имянарекатель.
Остаток дня прошел в привычных хлопотах. Линь была бесконечно тронута тем, что господин не только не убил ребенка, но и удостоил его имени. Маленький Гу Цзы, казалось, понимал важность момента: он почти не плакал, лишь смешно морщил крошечный носик.
Ифей взяла на себя роль добровольной няньки. Ей нравилось ощущение тепла, исходившее от младенца. В мире, где всё пахло смертью и старой кровью, этот запах молока и новой жизни был для неё единственным якорем, не дававшим сойти с ума. Она кормила его, качала на руках, напевая тихие песни, которые помнила из своего детства в квартале удовольствий — песни о далеких звездах и тихих реках, которых никогда не видели обитатели горы Тайцан.
К вечеру, когда демоницы-служанки, включая Линь, отправились к горячим источникам в нижних пещерах, чтобы смыть с себя тяжесть дня, Ифей осталась с Гу Цзы в своей маленькой каморке. Это было тесное помещение, но Ифей приложила немало усилий, чтобы сделать его уютным: на полу лежал чистый цибик, а в углу стояла плошка с сушеной лавандой.
Она присела на топчан, прижимая к себе свернувшийся калачиком сверток. Ребенок недавно поел и теперь сонно сопел, вцепившись крошечными пальчиками в край её одежды.
– Вот так, маленький демон, – прошептала она, закрывая глаза. – Спи. Пока ты спишь, этот мир не кажется таким уж страшным.
Усталость последних недель, бессонные ночи у постели Линь и постоянное напряжение от общения с Ци Жуном навалились на неё свинцовым грузом. Мерное дыхание ребенка подействовало лучше любого снотворного. Голова Ифей опустилась на подушку, и она, сама того не заметив, провалилась в глубокий, безмятежный сон.
Она не слышала, как в коридоре раздались легкие, почти кошачьи шаги. Она не видела, как дверь её каморки, не имевшая замка, медленно отворилась.
Ци Жун зашел в комнату с намерением в очередной раз отчитать свою горничную за то, что она «слишком долго прохлаждается», но замер на пороге. Зеленое свечение его фонаря, оставленного в коридоре, отбрасывало длинные тени.
В полумраке каморки человеческая девушка и маленькое существо, рожденное из тьмы, выглядели пугающе мирно. Волосы Ифей рассыпались по подушке, золотистые глаза были скрыты веками, а на губах застыло выражение странного покоя. Младенец уткнулся носом в её изгиб локтя, его крошечные ушки чуть подрагивали во сне.
Ци Жун скривился, намереваясь выдать какую-нибудь едкую тираду о «ленивых смертных», но слова застряли у него в горле. Он подошел ближе, ступая бесшумно. Его изумрудные глаза впились в лицо Ифей. В этом слабом свете она казалась хрупкой, почти прозрачной. Две родинки под её глазом выглядели как капли туши на белом шелке.
– Ничтожная девчонка, – прошептал он, и в его голосе не было привычного яда, лишь странное, болезненное раздражение. – Спишь с этим отродьем, как будто здесь безопасное место. Как будто я не могу раздавить вас обоих одним пальцем.
Он протянул руку, намереваясь грубо растолкать её, но его пальцы замерли в паре дюймов от её щеки. Он коснулся пряди её коричневых волос, пропуская их сквозь пальцы. Они были теплыми. В отличие от него, в ней пульсировала жизнь — яркая, наглая, не желающая подчиняться законам его мертвого царства.
Ци Жун опустился на край топчана. Топчан жалобно скрипнул, но Ифей лишь плотнее прижала к себе ребенка и что-то неразборчиво пробормотала во сне.
– Ты даже не боишься, – тихо сказал демон, обращаясь к спящей. – Все дрожат, когда я вхожу. Все ждут удара. А ты просто спишь. Ты действительно считаешь, что я тебя защищу?
Он склонился ниже. Теперь он чувствовал её дыхание на своей коже. Это было невыносимо вульгарно — сидеть вот так, в каморке служанки, и наблюдать за её сном. Но он не мог заставить себя уйти. В этой сцене было что-то, чего он, принц павшей империи и свирепый демон, никогда не имел. Покой.
Гу Цзы внезапно зашевелился и издал тихий всхлип. Ифей, не открывая глаз, инстинктивно начала покачиваться, баюкая его. Её рука случайно коснулась ладони Ци Жуна, лежащей на топчане.
Демон вздрогнул, словно от ожога, но руку не убрал. Напротив, он медленно переплел свои длинные, холодные пальцы с её маленькой, теплой ладонью. Контраст был разительным: его бледная, мертвенная кожа и её живая, золотистая плоть.
– Глупая, – выдохнул он, и его глаза на мгновение вспыхнули не изумрудом, а чем-то человеческим, тоскливым. – Если бы ты знала, как сильно я хочу тебя уничтожить за то, что ты заставляешь меня чувствовать себя... так.
Он просидел так долго, слушая двойное дыхание — прерывистое младенческое и глубокое женское. В какой-то момент он поймал себя на мысли, что если бы кто-то из его подчиненных вошел сейчас, он бы испепелил их на месте не за то, что они увидели его слабость, а за то, что они посмели нарушить эту тишину.
Ифей начала просыпаться. Она почувствовала странный холод, сжимающий её руку, и резкий запах лесных трав и озона, который всегда окружал господина. Она медленно открыла глаза и тут же столкнулась взглядом с парой сверкающих изумрудов.
Она не вскрикнула. Не отпрянула. Она лишь моргнула, приходя в себя, и посмотрела на их переплетенные руки.
– Мой господин? – её голос был хриплым от сна. – Вы решили лично проверить, как спит Гу Цзы?
Ци Жун мгновенно отдернул руку, вскакивая с топчана. Его лицо снова превратилось в маску высокомерного раздражения.
– Я пришел сказать, что ты не принесла мой вечерний чай, ничтожная девка! – взревел он, хотя его голос слегка дрогнул. – Я жду уже целую вечность! А ты тут разлеглась с этим мелким уродцем!
Ифей села, аккуратно перекладывая спящего ребенка на подушку. Она подняла взгляд на Ци Жуна и улыбнулась — той самой дерзкой, всезнающей улыбкой, которая так бесила и одновременно притягивала его.
– Вы сидели здесь всё это время, ожидая чая? – она поправила платье и встала, подходя к нему вплотную. – Могли бы просто пнуть меня. Зачем же было... так осторожно держать меня за руку?
Ци Жун опешил. Он попятился к двери, его уши покраснели.
– Я не держал тебя за руку! Я... я проверял, нет ли у тебя лихорадки! Если ты заболеешь, кто будет чистить мои покои? Мне не нужны зараженные слуги!
– Конечно, господин, – Ифей сделала шаг к нему, и в тесном пространстве каморки химия между ними вспыхнула с новой силой. Она протянула руку и поправила выбившуюся прядь его волос. – Вы — само милосердие.
Ци Жун перехватил её запястье. Его хватка была крепкой, почти болезненной, но в ней не было желания причинить вред. Он притянул её к себе, так что их лица оказались в считанных дюймах друг от друга.
– Не играй со мной, Ифей, – прошипел он, глядя ей прямо в глаза. – Ты — всего лишь смертная пыль под моими ногами. Я могу развеять тебя в любой момент.
– Знаю, – она не отвела взгляда. – Но вы этого не сделаете. Потому что тогда вам придется самому придумывать имена для демонят и самому расчесывать свои запутавшиеся волосы. А вы слишком ленивы для этого.
Демон зарычал — звук, средний между злостью и смехом. Он резко отпустил её и развернулся к выходу.
– Чай! Через пять минут! И если он будет холодным, я заставлю тебя выпить ведро ледяной воды!
Он вылетел из комнаты, едва не сорвав дверь с петель. Ифей осталась стоять посреди каморки, прижимая пальцы к запястью, где всё еще чувствовался холод его хватки. Она посмотрела на спящего Гу Цзы, затем на свои ладони.
– Характер у него, конечно, дрянь, – прошептала она в пустоту. – Но руки... руки у него совсем не такие злые, как он хочет казаться.
Она быстро привела себя в порядок и направилась на кухню. Ей нужно было заварить самый лучший чай, который когда-либо пробовал Лазурный Фонарь. Не потому, что она боялась его угроз, а потому, что сегодня, в полумраке каморки, она увидела в изумрудных глазах нечто, что стоило любой мести и любых розыгрышей.
Она увидела одиночество, которое могло исцелить только её присутствие.
А в тронном зале Ци Жун сидел, уставившись на свою ладонь. Он всё еще чувствовал тепло её кожи. Он проклинал себя, проклинал Се Ляня, проклинал весь этот мир, но в глубине его темной, истерзанной души рождалось странное, пугающее чувство.
Ему хотелось, чтобы она снова уснула. И чтобы он снова мог охранять её сон, оставаясь единственным монстром, которому позволено быть рядом.
– Гу Цзы, – пробормотал он, пробуя имя на вкус. – Маленький сорняк. Посмотрим, что из тебя вырастет в этой теплице, которую устроила эта девчонка.
Когда Ифей вошла в зал с подносом, он уже принял свой обычный вид — развалившегося на троне тирана. Но когда она подавала ему чашку, их пальцы снова соприкоснулись, и на этот раз никто из них не поспешил разорвать этот контакт.
– Слишком много жасмина, – буркнул он, отпивая глоток.
– Именно столько, сколько вы любите, мой господин, – ответила она, и родинки под её глазом снова «подмигнули» ему в свете зеленых фонарей.
Это был обычный день в горе Тайцан. День, полный яда, сарказма и едва уловимого аромата цветов, которые умудрялись цвести даже в самом сердце пепла.