Связаны.
Танго на осколках изумруда
Весь следующий день гора Тайцан пребывала в состоянии странного, давящего затишья. Демоны-охранники, привыкшие к тому, что вопли их господина служат своего рода будильником, недоуменно переглядывались, втягивая головы в плечи. Ци Жун не орал. Он не швырялся тяжелыми бронзовыми кубками в слуг и не обещал освежевать каждого встречного за «недостаточно благоговейное выражение морды».
Вместо этого Лазурный Фонарь пребывал в состоянии ядовитой, сосредоточенной меланхолии. Он сидел на своем троне, подперев голову рукой, и сверлил взглядом пустоту перед собой. Когда Лань Ифей заходила в зал, чтобы сменить жаровни или принести свежие фрукты, он лишь провожал её тяжелым, прищуренным взглядом изумрудных глаз, а затем с отвращением ворчал что-то невнятное себе под нос, отворачиваясь к стене.
– Мой господин, – Ифей поставила поднос на низкий столик, – вы сегодня подозрительно тихий. У вас болит голова или вы просто забыли, как складывать слова в ругательства?
Ци Жун даже не удостоил её взглядом, лишь дернул острым ухом.
– Убирайся, – прошипел он, и в этом шепоте было столько концентрированной обиды, что Ифей едва не рассмеялась. – Видеть тебя не желаю. Иди, поищи своего лекаря, может, он еще не добежал до своей вонючей деревни.
– Так вот оно что, – Ифей выпрямилась, скрестив руки на груди. – Вы всё еще злитесь из-за того человека? Господин, вы же сами его прогнали. Или вы ревнуете меня к первому встречному смертному, который не упал в обморок от вашего вида?
Ци Жун вскочил, опрокинув блюдо с виноградом.
– Ревную?! – взревел он, наконец-то обретая привычный голос. – Да кто ты такая, чтобы Великий Лазурный Фонарь опускался до ревности к жалкому червю? Ты — просто девка из борделя, которую я подобрал из жалости! Иди, нянчись со своим мелким выродком Гу Цзы, пока я не решил, что из вас троих получится отличный суп!
Ифей лишь покачала головой и вышла, оставив его бесноваться в одиночестве. Она знала этот тон. Это не была настоящая ярость — это была уязвленная гордость, приправленная чем-то, что демон никак не хотел признавать даже самому себе.
Весь день она намеренно не попадалась ему на глаза. Она помогала Линь, которая уже начала понемногу ходить, нянчила Гу Цзы, который сегодня был на редкость спокойным, и даже успела перестирать свои немногочисленные вещи. Но чем ближе подкрадывалась ночь, тем сильнее она ощущала на себе этот невидимый, давящий взгляд. Ци Жун следил за ней из теней, он чувствовал каждое её движение, и это негласное напряжение искрило в воздухе, как статическое электричество перед грозой.
Когда пещеры окончательно погрузились в густой, синеватый полумрак, Ифей поняла: время пришло.
Она вернулась в свою каморку и достала из сундука халат. Это был подарок Ци Жуна на её девятнадцатилетие — вещь вызывающе дорогая для простой служанки. Тяжелый шелк глубокого темно-зеленого цвета, расшитый золотыми нитями, которые складывались в узоры, напоминающие языки пламени. Под халатом на ней было лишь тонкое платье исподнего, почти невесомое, льнущее к телу, как вторая кожа.
Ифей распустила свои коричневые волосы. Обычно она заплетала их в тугие косы, чтобы не мешали работе, но сейчас они мягкими волнами рассыпались по плечам, доходя до лопаток. Она посмотрела на себя в осколок зеркала. Золотистые глаза блестели, а две родинки под левым глазом казались крошечными метками судьбы.
Она не вкладывала в этот жест глубокого, романтического смысла. В публичном доме, где она выросла, её учили, что красота и покорность — это универсальная валюта. Если господин зол — его нужно умилостивить. Если он обижен — его нужно отвлечь. Это был простой размен: её покорность в обмен на его спокойствие. Или, по крайней мере, на отсутствие новых угроз расправы.
Она бесшумно проскользнула в его личные покои. Ци Жун не лежал в постели. Он сидел у окна, выходящего на обрыв, и смотрел на луну, которая едва пробивалась сквозь тучи.
– Ты опоздала, – не оборачиваясь, бросил он. Его голос звучал глухо. – Я уже решил, что ты сбежала через окно, чтобы найти того лекаря и предложить ему свои услуги.
Ифей закрыла дверь на засов и подошла к нему. Шелк её халата тихо шуршал по каменному полу.
– И как бы я спустилась по отвесной скале, мой господин? – спросила она, останавливаясь в паре шагов. – На крыльях своей любви к лекарственным травам?
Ци Жун медленно обернулся. Его глаза, привыкшие к темноте, мгновенно расширились, когда он увидел её. Он окинул её взглядом с ног до головы, задерживаясь на распущенных волосах и глубоком вырезе халата, который не скрывал ключицы.
– Что это за вид? – прохрипел он, и его длинные уши заметно дернулись. – Ты выглядишь... вульгарно. Как дешевая девка из квартала удовольствий.
– Но я и есть девка из квартала удовольствий, – спокойно напомнила Ифей, делая шаг вперед. – Вы сами это только что сказали. Я пришла помочь вам подготовиться к сну. Разве не этого вы ждали?
Ци Жун вскочил, его движения были резкими, порывистыми. Он в два шага преодолел расстояние между ними и схватил её за плечи, встряхивая.
– Ты думаешь, я не понимаю, что ты делаешь? – прошипел он, и его лицо оказалось так близко, что она почувствовала холод, исходящий от его кожи. – Ты пришла сюда в этом наряде, с этими волосами... Ты думаешь, что если ты подставишь мне свою шею, я забуду о том, как ты смотрела на того человека?
– Я смотрела на него как на человека, который не пытается меня съесть, – Ифей не отвела взгляда, хотя его хватка была болезненной. – А на вас я смотрю как на того, кому я принадлежу. Разве этого мало?
Ци Жун зарычал, и в этом звуке было столько боли и ярости, что Ифей на мгновение стало его жаль. Он резко притянул её к себе, сминая шелк халата, и зарылся лицом в её волосы.
– Ты пахнешь дождем и этой проклятой мятой, – пробормотал он, и его голос сорвался. – Ты — моя служанка. Моя вещь. Моя игрушка. И если я увижу, что ты улыбаешься кому-то другому, я выжгу этот мир до основания.
Ифей почувствовала, как его руки, обычно такие жесткие и властные, теперь слегка подрагивают. Она медленно подняла руки и коснулась его спины, едва ощутимо поглаживая сквозь тонкую ткань его одежд. Она ластилась к нему ненавязчиво, как кошка, которая знает, что хозяин вот-вот сорвется, но всё равно требует ласки.
– Я здесь, господин, – прошептала она. – Никто не заберет меня у вас. Кто еще вытерпит ваш характер, если не я?
Ци Жун отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ей в глаза. Его изумрудный взор был затуманен чем-то, что он не мог контролировать. Он ненавидел себя за эту слабость, ненавидел её за то, что она знала, как на него воздействовать. Он понимал, что её покорность — это лишь маска, разменная монета, продиктованная годами жизни в борделе. Она не любила его так, как любят в сказках. Она просто знала, как выжить рядом с монстром.
И всё же, когда она так доверчиво прижималась к нему, когда её тепло просачивалось сквозь его холодную кожу, он не мог заставить себя оттолкнуть её.
– Маленькая дрянь, – выдохнул он, и его губы коснулись её лба — почти невесомо, пугливо. – Ты думаешь, что купишь мое прощение этим?
– Я не покупаю прощение, – Ифей улыбнулась, и её пальцы коснулись его заостренного уха, заставив демона вздрогнуть. – Я просто напоминаю вам, что я всё еще здесь. Несмотря на всё ваше безумие.
Ци Жун вдруг подхватил её на руки. Это было неожиданно легко — она была для него почти невесомой. Он перенес её на кровать, застеленную тяжелыми покрывалами, и опустил, нависая сверху. Его волосы водопадом упали ей на лицо, щекоча кожу.
– Если ты когда-нибудь... – начал он, но Ифей приложила палец к его губам.
– Тише, господин. Сегодня луна слишком яркая для угроз.
Ци Жун замер, глядя на неё. Его ехидная, дерзкая служанка сейчас выглядела такой беззащитной и в то же время такой властной в своей слабости. Он медленно опустил голову, касаясь губами её шеи, прямо там, где пульсировала жилка. Ифей почувствовала, как по телу пробежала дрожь. Это не был холод — это было нечто иное, острое и пугающее.
Он не был нежным. Его ласки были собственническими, грубыми, перемежающимися тихими ругательствами и обещаниями страшных кар. Он кусал её плечо, оставляя красные отметины, словно клеймил свою собственность, а Ифей лишь тихо смеялась, запуская пальцы в его длинные волосы. Она знала, что завтра он снова будет орать и швыряться посудой. Она знала, что завтра она снова подсыплет ему в чай что-нибудь неудобоваримое в отместку за эти синяки.
Но сейчас, в тишине его покоев, среди запаха жасмина и старой пыли, они были двумя одиночествами, нашедшими друг друга в этом извращенном танце.
Ци Жун прижался к ней всем телом, пытаясь впитать её тепло, словно надеялся, что оно сможет согреть его мертвую кровь. Он ненавидел то, как легко она манипулирует им, но еще больше он ненавидел мысль о том, что она может перестать это делать.
– Ты — моя, – прошептал он ей в самые губы. – Слышишь? Только моя.
– Слышу, мой ужасный господин, – ответила она, закрывая глаза. – Я никуда не денусь. Кто еще, кроме меня, будет смеяться вам в лицо, когда вы начнете нести свой бред о величии?
Ци Жун усмехнулся, и в этой усмешке впервые за весь день не было яда. Он притянул её еще ближе, укрывая их обоих тяжелым одеялом.
С тех пор такие ночи повторялись. Это не стало любовью в привычном понимании — это была странная, болезненная сделка, приправленная химией, которую ни один из них не мог объяснить. Ци Жун продолжал мучить её днем, а Ифей продолжала мстить ему своими розыгрышами. Но по ночам, когда маски сбрасывались вместе с одеждами, они находили друг в друге то, чего лишил их мир: признание того, что они оба — поломанные существа, которые просто хотят быть чьими-то.
И пусть для Ифей это было «разменной монетой», а для Ци Жуна — «приласканной игрушкой», в глубине горы Тайцан, под присмотром зеленых фонарей, это было самым настоящим, что у них когда-либо было.
На следующее утро, когда Ифей принесла ему завтрак, Ци Жун, как обычно, скривился и заявил, что рис переварен, а чай пахнет «носками старого даоса». Но когда она уходила, он не удержался и бросил ей в спину:
– Надень сегодня тот синий халат. Зеленый тебе не идет, ты в нем похожа на плесневелую булку.
Ифей обернулась, сверкнув золотыми глазами.
– Как пожелаете, мой грациозный ценитель моды. Но тогда вы будете должны мне новую шпильку. Моя старая сломалась, когда кто-то вчера слишком сильно дергал меня за волосы.
Ци Жун покраснел до кончиков своих длинных ушей и запустил в неё подушкой. Ифей ловко увернулась и, смеясь, выскочила из зала.
Обычный день в горе Тайцан продолжался. И в этом безумном, жестоком и странном ритме они были абсолютно, невыносимо счастливы.