Связаны.
Осколки изумрудного зеркала
Тишина в горе Тайцан никогда не была добрым знаком. Обычно она означала, что Ци Жун либо замышляет очередное кровавое безумство, либо пребывает в той стадии меланхоличной злобы, когда любое неверное движение слуги каралось немедленным превращением в уголь. Но сегодня тишина была иной — она была тяжёлой, как могильная плита, и исходила из покоев самого Лазурного Фонаря.
Ссора, произошедшая накануне, превзошла все предыдущие. Демоны-охранники до сих пор вздрагивали, вспоминая звон бьющегося фарфора и яростные крики, доносившиеся из тронного зала. Лань Ифей, всегда дерзкая и острая на язык, на этот раз перешла невидимую черту, высмеяв не просто манеры Ци Жуна, а его вечную, сосущую пустоту внутри, которую он пытался заполнить показным величием.
В ответ Ци Жун, ослеплённый яростью, выплюнул слова, которые ударили больнее любого кнута. Он не просто назвал её «дешевой вещью», он напомнил ей о её происхождении с такой брезгливостью, будто сама её жизнь была личным оскорблением для его «высочества».
– Ты думаешь, раз я пустил тебя в свою постель, ты стала чем-то большим, чем грязь на моих сапогах? – орал он, сжимая её запястья до хруста. – Ты — пустое место, Ифей. Ты просто удобная дыра, в которой я топлю свою скуку. Не воображай, что ты значишь для меня больше, чем дохлая крыса в туннеле!
С тех пор Ифей не произнесла ни слова. Она не плакала — слёзы давно высохли в публичном доме её матери. Она просто ушла в работу с пугающим остервенением. Она чистила котлы до блеска, перебирала гнилые запахи и нянчила Гу Цзы с таким отсутствующим выражением лица, что даже демоницы начали её опасаться.
Ци Жун бесился. Он ждал её мести, ждал яда в чае, ждал соли в сапогах. Но вместо этого он получил ледяное, профессиональное безразличие. Она подавала ему еду, не глядя в глаза, и уходила прежде, чем он успевал открыть рот.
На третий день демон не выдержал. Вечером, когда тени в пещерах стали особенно длинными и зловещими, он направился к её каморке. Его шаги были резкими, звон украшений на одеждах казался погребальным звоном.
Он распахнул дверь без стука. Ифей сидела на краю своего жесткого топчана, при тусклом свете огарка свечи латая старую рубашку Гу Цзы. Она даже не подняла головы, лишь её пальцы на мгновение замерли с иглой в воздухе.
– Долго ты собираешься строить из себя обиженную добродетель? – начал он с порога, пытаясь вернуть себе привычный тон язвительного превосходства. – Вся гора шепчется, что моя горничная окончательно лишилась ума и онемела. Мне это надоело.
Ифей молча сделала стежок.
– Я с кем разговариваю, дрянь?! – Ци Жун в два шага преодолел расстояние между ними и вырвал рубашку из её рук, отбросив её в угол. – Посмотри на меня!
Она медленно подняла глаза. В их золотистой глубине не было ни страха, ни гнева. Только бесконечная, выжженная пустыня.
– Вы что-то хотели, мой господин? – спросила она тихим, бесцветным голосом. – Если нужно почистить ваш халат, я займусь этим утром.
Ци Жун почувствовал, как внутри него что-то болезненно сжалось. Этот тон был хуже любых проклятий.
– Ты... ты несносная девка! – он схватил её за плечи, встряхивая. – Я пришёл сюда не за халатом! Я пришёл... я пришёл сказать, что, возможно, я был излишне... выразителен в своих суждениях. Но ты сама меня спровоцировала!
– Вы сказали правду, Ци Жун, – она мягко высвободилась из его хватки. – Я — вещь. Я — грязь. Я — удобство. Зачем тратить слова на оправдания правды? Вы — великий демон, я — ничтожная смертная. Всё встало на свои места.
– Заткнись! – Ци Жун ударил кулаком в стену рядом с её головой. Каменная крошка посыпалась ей на волосы. – Не смей говорить со мной этим тоном! Ты... ты не имеешь права быть такой! Ты должна огрызаться, должна метить мне в горло!
– У меня больше нет сил на игры, – она встала, глядя ему прямо в лицо. – Вы победили. Вы сломали игрушку. Теперь оставьте меня в покое и найдите себе новую.
Демон замер. Его изумрудные глаза лихорадочно блестели в полумраке. Он видел перед собой девушку, которую знал шесть лет, которую видел подростком, которую сам же превратил в это колючее, дерзкое существо. И сейчас, глядя на её бледное лицо с двумя родинками под глазом, он с ужасом понял, что если она сейчас не закричит, не ударит его, он действительно её потеряет. Не физически — она никуда не денется из горы, — но та искра, которая согревала его холодное существование, погаснет навсегда.
– Я не хочу новую, – прошипел он, и в его голосе впервые прорезалась неприкрытая, жалкая честность. – Мне нужна ты. Даже если ты — грязь, то это моя грязь! Моя!
– Тогда берите, что принадлежит вам, – Ифей вдруг сделала шаг вперед, прижимаясь к его груди. Её руки легли на его холодную шею, пальцы впились в кожу. – Берите свою «удобную дыру», господин. Чего вы ждете? Очередной ссоры? Или вам нужно, чтобы я умоляла?
– Ты... что ты творишь? – Ци Жун попытался оттолкнуть её, но его руки сами собой сомкнулись на её талии.
– Я проявляю преданность, – она горько усмехнулась, глядя ему в глаза. – Вы ведь этого хотели? Полного подчинения? Так получите его. В самом вульгарном и простом виде.
Она рванула ворот своего простого платья, обнажая ключицы и полоску кожи. Её движения были резкими, отчаянными, лишёнными всякой нежности. Это был вызов, брошенный в лицо его безумию.
Ци Жун почувствовал, как в нём вскипает волна первобытной, тёмной страсти, смешанной с остатками ярости. Он подхватил её, почти швыряя на топчан, и навис сверху, вдавливая её тело в жесткие доски.
– Ты сама этого просила, – прорычал он, сдирая с неё одежду. – Не жалуйся потом, что я был жесток.
– Я никогда не жалуюсь, – выдохнула она, обхватывая его ногами за пояс.
Это не было похоже на те ночи, когда они просто грели друг друга или когда он лениво позволял ей ласкать себя. Это была битва. В тесной каморке, пахнущей пылью и мятой, развернулось сражение двух израненных душ. Ци Жун брал её с той же яростью, с какой разорял города, его движения были рваными, полными злобы и какой-то исступленной жажды обладания. Он впивался в её губы, кусал плечи, оставляя багровые отметины, которые завтра станут синяками.
Ифей отвечала ему с тем же остервенением. Она царапала его спину, тянула за волосы, выгибалась навстречу его толчкам, не издавая ни единого стона мольбы. Только тяжелое, сбивчивое дыхание и стук сердец — одного живого и горячего, другого — мертвого, но бьющегося в унисон с первым.
В какой-то момент Ци Жун замер, глядя на неё сверху вниз. Её волосы разметались по подушке, глаза были полузакрыты, а на губах запеклась капелька крови от его укуса. Он вдруг вспомнил её маленькой девочкой, которую приволокли в его пещеры, вспомнил, как она росла под его присмотром, как превращалась из испуганного зверька в саркастичную женщину. И сейчас он впервые делил с ней это — не просто постель, а саму суть своего демонического естества.
Для Ифей эта жертва невинностью, эта окончательная сдача позиций была сродни принесению себя на алтарь. Она знала, что после этой ночи пути назад не будет. Она больше не сможет притворяться просто служанкой, а он — просто хозяином. Она отдавала ему последнее, что у неё оставалось — свою физическую неприкосновенность, превращая её в щит и меч одновременно.
– Ты... – Ци Жун выдохнул её имя как проклятие, содрогаясь в финальном порыве.
Он рухнул на неё, придавливая своим весом. Тишина снова вернулась в каморку, но теперь она не была мертвой. Она была живой, наполненной запахом пота, секса и чего-то неуловимо печального.
Ифей лежала неподвижно, глядя в потолок. Её тело болело, внизу живота пульсировала тупая боль, но на душе стало странно легко. Она сделала это. Она отдала всё.
Ци Жун медленно приподнялся на локтях. Его лицо было бледнее обычного, а изумрудные глаза смотрели на неё с какой-то дикой, почти испуганной нежностью, которую он тут же попытался скрыть за маской раздражения.
– Ну и? – буркнул он, отводя взгляд. – Теперь ты довольна? Получила то, что хотела, ничтожная смертная?
Ифей вдруг слабо улыбнулась. Она протянула руку и коснулась его щеки, по которой стекала капля пота.
– Я получила доказательство вашей слабости, господин, – прошептала она. – Вы не смогли уйти. Вы не смогли меня уничтожить. Вы просто... взяли меня. Как мужчина берет женщину.
Ци Жун дернулся, словно от удара, но не отстранился.
– Ты — невозможная, – он прижался лбом к её лбу. – Ты — самая отвратительная, вульгарная и несносная девка во всех трех мирах.
– Я знаю, – она закрыла глаза. – А теперь уходите. Мне нужно поправить рубашку Гу Цзы. Вы её порвали, когда бросили в угол.
Демон издал звук, похожий на смешок и рычание одновременно. Он не ушел. Он перекатился на бок, притягивая её к себе и укрывая своим роскошным, расшитым золотом халатом, который он сбросил на пол в начале их ссоры.
– Рубашка подождет, – отрезал он. – Спи. Если ты завтра не встанешь вовремя, чтобы заварить мне чай, я прикажу высечь тебя... на мягких подушках.
Ифей уткнулась носом в его холодную грудь. Она знала, что завтра их война продолжится. Он снова будет орать, она снова будет дерзить. Но теперь между ними была эта тайна — тайна их общей боли и общей страсти, скрепленная на жестком топчане в тесной каморке.
– Ци Жун? – позвала она уже в полусне.
– Что ещё?!
– Вы всё-таки придурок.
– Убью, – привычно отозвался демон, но его рука, покоящаяся на её талии, лишь крепче сжала её, не давая уйти даже во сне.
Гора Тайцан погрузилась в сон. Где-то в глубине туннелей плакал Гу Цзы, и Линь баюкала его, не зная, что в эту ночь мир их маленького сообщества изменился навсегда. Изумрудное зеркало безумия Ци Жуна разбилось, и в каждом осколке теперь отражалось золото глаз его служанки — единственной, кто сумел приручить монстра, просто позволив ему быть собой.