Связаны чем-то иным
Стекло под кожей изумрудного бога
Тишина в горе Ци Жуна всегда была обманчивой. Обычно она состояла из сотен мелких звуков: капающей воды, копошения крыс, отдаленных воплей пытаемых грешников или визгливого хохота самого хозяина. Но в последние недели тишина вокруг Лань Ифэй стала другой. Она стала плотной, ватной, изолирующей её от мира, словно она была замурована в прозрачный нефритовый саркофаг.
Ифэй шла по главному коридору, и её шаги не рождали эха. Она ступала так осторожно, будто под ногами была не твердая порода, а тонкий лед, готовый треснуть от малейшего вздоха. Её золотистые глаза, обычно искрившиеся вызовом и сарказмом, теперь напоминали старые монеты, пролежавшие столетие в мутной речной воде. Блеск угас, сменившись тусклой, пыльной патиной.
Она больше не дерзила страже. Она просто проходила мимо, и демоны, чувствуя исходящий от неё холод, сами вжимались в стены. В ней что-то надломилось — тихо, без звона, как пересыхает и лопается старый шелк.
– Ифэй! – Голос Ци Жуна разорвал тишину залы, как удар хлыста. – Где тебя бездны носят?! Мой чай остыл еще до того, как его принесли! Ты что, решила, что если я тебя не выпорол вчера, то сегодня можно бить баклуши?
Девушка вошла в залу и поставила поднос на столик перед троном. Её движения были механическими, лишенными той живой грации, которую Ци Жун находил такой забавной.
– Прошу прощения, Ваше Высочество, – произнесла она. Голос был ровным, бесцветным, как осенний туман. – Я заменю чай.
Ци Жун прищурился. Он сидел, развалившись на троне, и его изумрудные глаза хищно сканировали её лицо. Он ждал колкости. Ждал, что она скажет что-то вроде: «Ваше Высочество, ваш чай остыл от вашего же ледяного сердца». Но она молчала.
– Подойди ближе, – приказал он, подаваясь вперед.
Ифэй сделала шаг, но остановилась на расстоянии вытянутой руки. Её плечи были напряжены, а подбородок опущен.
– Еще ближе! – рявкнул демон, теряя терпение.
Когда она неохотно подошла, он протянул руку, намереваясь привычно ухватить её за подбородок и заставить смотреть на себя. Но стоило его пальцам лишь коснуться её кожи, как Ифэй резко отшатнулась. Это было не кокетливое отстранение и не страх перед ударом — это была физическая судорога отвращения, почти болезненный спазм.
Ци Жун замер. Его рука повисла в воздухе. В зале стало так тихо, что было слышно, как трещат зеленые свечи.
– Ты... – он медленно поднялся с трона, и его длинные уши дернулись. – Ты сейчас посмела отшатнуться от меня? От своего господина?
– Мне нехорошо, Ваше Высочество, – прошептала она, прижимая руки к груди.
На ней было платье с длинными, плотными рукавами, хотя в пещерах было душно. Она не закатывала их уже несколько дней, скрывая руки до самых кончиков пальцев. Ци Жун, чей характер был смесью детской капризности и древней жестокости, почувствовал, как внутри закипает не просто гнев, а нечто более острое — подозрение.
– Покажи руки, – сказал он низким, вибрирующим голосом.
– Нет.
– Что ты сказала?! – Он в мгновение ока оказался рядом, его грация кошки сменилась стремительностью атакующей кобры. – Покажи. Живо. Или я прикажу бесам содрать с тебя это тряпье прямо здесь!
Ифэй подняла на него взгляд. В её глазах была такая бездна усталости, что Ци Жун на секунду запнулся. Но он не был бы Лазурным Фонарем, если бы умел сопереживать. Он грубо схватил её за предплечье. Девушка издала тихий, надрывный звук, похожий на скуление раненого зверя.
Он рывком задрал широкий рукав её платья.
Изумрудные глаза демона расширились. На бледной коже предплечья, поверх старых, уже почти невидимых шрамов, оставленных другими людьми и им самим, алели свежие борозды. Они были ровными, глубокими и нанесены явно не в бою. Это были следы маленького ножа для трав. Её собственного ножа.
– Ты... – Ци Жун запнулся, и его голос сорвался на визг. – Ты что творишь, дрянная девка?! Кто позволил тебе портить моё имущество?! Кто это сделал?!
– Я сама, – ответила она, и её губы тронула слабая, пустая улыбка. – Это единственное, над чем у меня осталась власть, Ваше Высочество. Моя боль. Моя кожа.
Ци Жун отбросил её руку, словно обжегся. Он начал мерить залу шагами, заламывая пальцы и бормоча проклятия. Его мир рушился. Его любимая игрушка, его единственная живая душа, которая не боялась его, начала уничтожать себя сама. И это злило его больше, чем любая дерзость Се Ляня.
– Зачем?! – Он снова подлетел к ней, хватая за плечи и встряхивая. – Тебе мало того, что я тебя защищаю? Мало того, что ты ешь досыта и спишь в тепле?! Чего тебе не хватает, кусок мяса?!
– Сна, – выдохнула она, и её глаза внезапно наполнились слезами, которые не стекали, а просто стояли, делая золото зрачков невыносимо ярким. – Я просто хочу спать без кошмаров. Они приходят каждую ночь, Ваше Высочество. Там... там снова те люди. Там снова вы. Там всё смешивается. И когда я просыпаюсь, я не чувствую себя живой. Только эта боль... она настоящая. Она возвращает меня в реальность.
Ци Жун смотрел на неё, и его лицо исказилось в гримасе, которую можно было принять за сочувствие, если бы она не была так полна ярости.
– Кошмары? – он фыркнул, пытаясь вернуть себе привычный тон. – Это всё из-за твоей слабой человеческой природы! Ты просто никчемная девчонка! Иди в мою комнату. Сегодня ты будешь греть мне постель, и я позабочусь о том, чтобы у тебя не было времени на сны.
– Нет, – Ифэй покачала головой, отступая назад. – Больше нет. Я не приду.
– Что?!
– Я не могу, – она закрыла лицо руками. – Каждое касание... оно как раскаленное железо. Пожалуйста. Оставьте меня в покое.
Ци Жун замахнулся для удара, его когти сверкнули в свете ламп. Ифэй даже не закрыла глаза. Она просто ждала. Она была готова принять любую кару, лишь бы это прекратило ту внутреннюю агонию, что разрывала её на части.
Рука демона замерла в воздухе. Он видел её покорность, видел полное отсутствие страха перед смертью — и это лишило его всякого удовольствия. Мучить того, кто уже мертв внутри, было скучно.
– Пошла вон, – прошипел он, отворачиваясь. – Убирайся в свою конуру. Сдохни там от своих снов, мне плевать! Но если завтра на твоих руках появится хоть одна новая царапина... я вырежу всё население ближайшей деревни. Ты меня поняла? Каждая твоя рана будет стоить жизни человеку.
Ифэй ничего не ответила. Она развернулась и бесшумно вышла из залы, оставив Ци Жуна одного в окружении его золота и его ярости.
Ночь опустилась на гору тяжелым саваном. Ифэй лежала в своей каморке на жесткой циновке. Она не зажигала свечу. Темнота была её единственным союзником. Она чувствовала, как под повязками пульсируют свежие раны, и эта пульсация была единственным ритмом, который она понимала.
Но кошмары не заставили себя ждать.
Стоило ей закрыть глаза, как она снова оказалась в «Обители Ивовых Слез». Запах дешевых духов давил на легкие. Грубый смех мужчин разрывал барабанные перепонки. Она видела лицо госпожи Сун, которая тянулась к ней с раскаленным клеймом. А потом лицо женщины менялось, превращаясь в бледную маску Ци Жуна. Он смеялся, его изумрудные глаза светились безумием, а его руки... его холодные, когтистые руки сжимали её горло.
– Ты моя, Ифэй, – шептал он в её сне. – Ты — просто тень. Просто вещь. Ты никогда не будешь свободной.
Она вскрикнула и проснулась. Холодный пот катился по её лицу. Сердце колотилось так, будто хотело пробить грудную клетку. В комнате было тихо, но ей казалось, что стены сжимаются, пытаясь раздавить её.
Ифэй села, обхватив колени руками. Она чувствовала себя сломанной куклой, которую бросили в угол и забыли. Всё, что она строила в своей душе годами — эта броня из сарказма и безразличия — рассыпалось в прах.
Внезапно дверь её каморки тихо скрипнула.
Ифэй вздрогнула и вжалась в стену. В проеме стояла высокая фигура. Зеленое сияние, исходящее от одежды гостя, выдавало его мгновенно.
– Опять скулишь? – Голос Ци Жуна был на удивление лишен визгливости. Он звучал почти... обыденно.
Он вошел в комнату, заполнив собой всё пространство. Ифэй видела, что он переоделся в простые темные одежды, а его длинные волосы были небрежно связаны лентой.
– Уходите, – прошептала она, отворачиваясь. – Вы обещали оставить меня в покое.
– Я хозяин этой горы, я обещаю что угодно и когда угодно! – Он бесцеремонно уселся на край её лежанки. – Ты мешаешь мне спать своими воплями. Бесы внизу думают, что я тебя пытаю, и это портит мне репутацию великого и ужасного господина.
Он протянул руку и, прежде чем она успела отпрянуть, крепко схватил её за плечо, притягивая к себе. Ифэй застыла, затаив дыхание. Она ждала боли, ждала издевки. Но Ци Жун просто сел рядом, заставив её привалиться к своему боку.
– Ты такая мелкая, – проворчал он, глядя куда-то в стену. – Человеческие девчонки — это сплошное недоразумение. Постоянно ломаются, постоянно плачут. Мой кузен-принц тоже был таким. Вечно страдал за весь мир, вечно пускал сопли.
– Я не он, – выдавила Ифэй.
– Конечно не он! Он — святоша, а ты — ядовитая колючка. Но даже колючки засыхают, если их слишком долго держать без воды.
Он замолчал. В тишине было слышно только его дыхание и далекий гул ветра в тоннелях. Ци Жун не умел утешать. Он не знал слов поддержки. Но его присутствие, его холодная, подавляющая аура внезапно подействовала на Ифэй странным образом. Кошмары, которые только что терзали её, начали отступать перед лицом этой реальной, осязаемой опасности.
– Почему вы здесь? – спросила она, когда молчание стало невыносимым.
– Потому что я так хочу! – отрезал он. – И закрой рот. Я собираюсь поспать здесь, потому что в моей опочивальне слишком просторно, а у меня сегодня... плохое настроение. И если ты хоть раз дернешься или попробуешь меня укусить — я превращу тебя в жабу.
Он лег на узкую циновку, не выпуская её из рук. Это было крайне неудобно. Его длинные ноги не помещались, его локти упирались ей в ребра. Но он прижал её голову к своей груди, и Ифэй почувствовала, как её медленно отпускает.
Она знала, что это не доброта. Это была прихоть тирана, который не хотел терять любимую игрушку. Но в эту минуту ей было всё равно. Она закрыла глаза, вдыхая запах сандала и холода.
– Ваше Высочество? – тихо позвала она.
– Чего еще?!
– Вы правда убьете кого-нибудь, если я снова... сделаю себе больно?
Ци Жун приоткрыл один глаз. В темноте он светился, как драгоценный камень.
– Я сожгу целую провинцию, Ифэй. Я залью землю кровью так, что ты не сможешь пройти и шага, не испачкав подола. Тебе придется жить в мире, который я разрушу из-за твоей глупости. Ты этого хочешь?
– Нет, – прошептала она.
– Тогда спи. И не смей сниться себе в тех грязных местах. Снись мне. Снись, как ты готовишь мне самый горький чай в мире. Это я тебе разрешаю.
Ифэй почувствовала, как по щеке всё-таки скатилась одна-единственная слеза. Она уткнулась носом в его шелк и впервые за долгое время уснула — без сновидений, без боли, в объятиях монстра, который стал её единственным спасением от самой себя.
Утро не принесло чудесного исцеления. Ифэй всё так же была тихой, её глаза всё так же были тусклыми. Но она вышла на кухню. Она закатала рукава, демонстрируя свои повязки как знак перемирия.
Ци Жун в тот день был особенно невыносим. Он избил двух слуг за то, что те громко топали, он разбил зеркало, потому что оно «неправильно отражало его величие», и он трижды вызывал Ифэй, чтобы она перевязывала ему ленту на волосах.
– Слишком туго! – орал он. – Ты хочешь, чтобы мои мозги вылезли через уши?! Переделывай!
Ифэй молча распускала волосы и начинала заново. Она видела, что он следит за каждым её движением. Он проверял её. Он искал в её глазах ту искру жизни, которую сам же пытался потушить годами, а теперь отчаянно хотел вернуть.
– Ваше Высочество, вы ведете себя как ребенок, у которого отобрали конфету, – наконец сказала она, закрепляя заколку.
Ци Жун замер. Он посмотрел на неё через зеркало. На его губах медленно расплылась ехидная, торжествующая ухмылка.
– О, заговорила! Я уж думал, ты окончательно превратилась в немую рыбу.
– Рыбы не умеют плевать в чай, – парировала она, и в её золотистых глазах на мгновение вспыхнул крошечный, едва заметный огонек.
– Вот! Вот это другое дело! – Ци Жун вскочил, опрокидывая стул. – А теперь иди и приготовь мне ужин. И если там не будет той острой приправы из южных земель, я заставлю тебя съесть целую головку чеснока!
Ифэй вышла из залы, и её походка была уже не такой невесомой. В ней появилась прежняя земная тяжесть. Она знала, что шрамы под повязками будут зудеть еще долго. Она знала, что кошмары могут вернуться. Но она также знала, что за дверью её ждет зеленоглазый демон, который, по-своему, по-уродливому, но всё же держит её на этом свете.
Их отношения не стали лучше. Они стали еще более запутанными, пропитанными взаимной мукой и странной зависимостью. Ци Жун продолжал наказывать её ради веселья, а она продолжала мстить ему своими розыгрышами. Но по ночам, когда тени в пещере становились слишком длинными и страшными, он иногда приходил в её каморку. Без слов. Без угроз. Просто чтобы напомнить ей, что её боль принадлежит только ему.
А Лань Ифэй... она просто перестала бояться темноты. Ведь самая страшная тьма теперь спала рядом с ней, положив голову ей на плечо и бормоча во сне проклятия небесным богам.