← Назад к обзору

Сын

Печать Искупления и Позора

Дом семьи Сон всегда был тихим местом, островком спокойствия в мире, где само небо могло треснуть, обнажая бездну. Но сегодня эта тишина казалась физически ощутимой, тяжелой, как свинец. Юкио лежал на своей кровати, уставившись в потолок. Белая штукатурка перед глазами плыла, превращаясь в причудливые образы.

Его выписали из медицинского центра Ассоциации всего несколько часов назад. Раны на боку зажили, не оставив даже шрамов — магическая медицина и собственная регенерация сделали свое дело. Но внутри всё еще жгло. Татуировка на правой руке больше не пульсировала лазурным светом, она затихла, словно затаившийся зверь, но Юкио кожей чувствовал её присутствие.

Он думал о том, что произошло на крыше. О боли, о холоде и о той силе, что едва не разорвала его изнутри. И чем больше он думал, тем сильнее крепла в нем одна-единственная мысль: «Хватит».

– Мне не нужна эта сила, – прошептал он в пустоту комнаты. – Я не хочу быть героем. Я не хочу быть монстром. Я просто хочу, чтобы меня оставили в покое.

Дверь в комнату тихо скрипнула. Юкио не повернул головы, зная, кто это. Тяжелая, властная аура отца была узнаваема даже в самом подавленном состоянии. Сон Джинву вошел внутрь, и Юкио услышал отчетливый щелчок — отец запер дверь на замок.

Юкио нахмурился и приподнялся на локтях. Плечи отца были напряжены, а взгляд, обычно спокойный и бездонный, сейчас казался темным зеркалом, в котором отражалась скрытая буря.

– Пап? Ты чего задумал? – Юкио сел, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

Джинву не ответил сразу. Он подошел к кровати и сел на край, глядя на сына так, словно видел его впервые. В его памяти всё еще стояла картина: окровавленное тело Юкио в грязном переулке, жизнь, уходящая сквозь пальцы, и эта жуткая, чужеродная тьма, тянущаяся к нему. В тот момент Монарх Теней познал первобытный страх — страх потери того, что было ему дороже всех миров.

– Папа, я тут подумал... – Юкио отвел взгляд, рассматривая свои пальцы. – Мне не нужна эта сила. Никакая. Я не хочу пробуждаться. Если это то, что ждет меня на пути охотника, то я отказываюсь. Я хочу жить обычной жизнью. Курить, слушать музыку, ошибаться... быть человеком. Понимаешь?

Джинву молчал, вглядываясь в лицо младшего сына. Юкио был так похож на него в юности, но эти ярко-голубые глаза матери делали его облик почти ангельским, несмотря на растрепанные черные волосы и пирсинг. В нем жила чистота, которую Джинву давно утратил. И в то же время в глубине Юкио зрело нечто настолько древнее и опасное, что даже тени в углах комнаты мелко дрожали.

– Ты точно уверен в этом, Юкио? – голос Джинву был низким, вибрирующим.

– Да, пап. Ты себя странно ведешь... что случилось? Ты меня пугаешь, – Юкио инстинктивно отодвинулся к изголовью кровати.

Связь Джинву с Юкио всегда была иной, чем с Сухо. Старший сын был его гордостью, его мечом. Но Юкио... Юкио был его сердцем, его слабостью. И теперь это сердце могло превратиться в бомбу, способную уничтожить всё. Джинву знал: сила Пустоты, пробудившаяся в сыне, не может сосуществовать с человеческой душой. Она либо поглотит его, либо сожжет мир вокруг.

– Папа... – снова позвал Юкио, его голос дрогнул.

В мгновение ока Джинву оказался рядом. Его рука, быстрая и стальная, жестко зажала рот сыну, пресекая любой звук. Юкио расширенными от ужаса глазами смотрел на отца, пытаясь вырваться, но это было всё равно что пытаться сдвинуть гору.

Джинву возвел вокруг кровати мощнейший защитный барьер. Прозрачный купол отсек их от остального мира. Теперь ни Ча Хэ Ин, ни Сухо, ни самые чувствительные сенсоры Ассоциации не могли услышать или почувствовать то, что происходило внутри.

Сердце Юкио бешено колотилось в груди, как пойманная птица.

– Значит, хочешь быть обычным человеком? – прошептал Джинву прямо ему на ухо, и от его дыхания по телу юноши прошел табун мурашек. – Хорошо. Но то, что в тебе просыпается... эту силу нужно запечатать. И запечатать так глубоко, чтобы она никогда не нашла выхода.

Юкио попытался что-то замычать, его ладони уперлись в грудь отца, но Джинву был неумолим. Его свободная рука медленно скользнула вниз, проникая под пояс свободных спортивных штанов Юкио.

Мир Юкио перевернулся. Сознание отказывалось верить в происходящее. Это был его отец — величайший герой, символ справедливости. Но сейчас от него веяло не светом, а тяжелой, душной страстью и какой-то пугающей решимостью.

Рука Джинву обхватила его, и он начал двигаться. Юкио вцепился в запястье отца, которое всё еще закрывало ему рот, его пальцы судорожно сжались на сильной руке. Джинву тяжело дышал ему в шею, и этот звук сводил с ума.

В голове Юкио была каша. Боль, шок и внезапно вспыхнувшее, постыдное удовольствие смешались в невыносимый коктейль. Это выходило за рамки морали, за рамки реальности.

Джинву резким движением стянул штаны с сына, обнажая его стройные ноги и татуировку, которая начала тускло светиться в ответ на близость Монарха. Он не убирал руки ото рта Юкио, наблюдая, как ярко-голубые глаза парня темнеют, наполняясь не только слезами шока, но и первобытной, неосознанной похотью.

– Прости, – прохрипел Джинву, и в этом слове не было раскаяния, только горькая необходимость. – Но это единственный способ связать твою суть, смешать мою ману с твоей кровью так плотно, чтобы Пустота захлебнулась. Только так ты станешь человеком, Юкио.

Джинву расстегнул ширинку своих брюк. Юкио выгнулся дугой, его глаза расширились до предела, когда он понял, что сейчас произойдет. Это не было насилием в обычном смысле — это был ритуал, темный и интимный, передача силы через самую запретную близость.

Джинву вошел в него медленно, плавно, заполняя собой всё пространство. Юкио издал приглушенный крик в ладонь отца, его тело сотрясала крупная дрожь. В этот момент Джинву впервые почувствовал нечто, чего не испытывал никогда прежде. Даже с Хэ Ин его чувства были человеческими, теплыми. Здесь же всё было иначе. Это была страсть двух титанов, столкновение двух бездн. Это было захватывающе, страшно и бесконечно более остро, чем что-либо в его долгой жизни.

Юкио сам чувствовал, как меняется его восприятие. Каждое движение отца выжигало в его душе клеймо. Сила, что спала в нем, яростно сопротивлялась, пытаясь вырваться наружу лазурным пламенем, но Джинву подавлял её своим телом, своей волей, своей маной, вливающейся в Юкио с каждым толчком.

– Тише... – шептал Джинву, когда Юкио начинал метаться под ним. – Терпи. Это цена твоей свободы.

Юкио перестал бороться. Его руки, до этого сжимавшие запястье отца, теперь бессильно упали на простыни, пальцы судорожно скребли ткань. Он тонул в этих ощущениях. Его собственная мана, тонкая и неокрепшая, начала резонировать с мощью Монарха. Это было больно, это было унизительно, но в то же время это дарило такое чувство полноты, которого он не знал все свои шестнадцать лет.

Татуировка на руке Юкио начала меняться прямо на глазах. Черные узоры зашевелились, переплетаясь с новыми линиями — тонкими, серебристыми нитями маны Джинву. Они стягивались вокруг предплечья, образуя невидимые оковы.

Джинву двигался всё быстрее, его дыхание стало прерывистым. Он видел, как Юкио закинул голову назад, как его горло судорожно сжималось. В этот миг они были единым целым — не отцом и сыном, а двумя существами, запертыми в клетке судьбы.

Когда наступила развязка, Юкио показалось, что он ослеп. Белый свет залил комнату, барьер на мгновение вспыхнул фиолетовым и погас. Он почувствовал, как что-то горячее и мощное заполняет его изнутри, запечатывая последние лазейки для пробуждающейся силы Пустоты.

Джинву еще долго лежал на нем, тяжело дыша, не спеша отстраняться. Тишина в комнате стала другой — она больше не давила, она была пустой.

Наконец, отец поднялся. Он молча привел себя в порядок, не глядя на сына. Юкио лежал неподвижно, его взгляд был устремлен в окно, где за стеклом медленно догорал закат. Его голубые глаза стали обычными, спокойными, лишенными того пугающего сияния.

– Теперь ты обычный человек, Юкио, – голос Джинву снова стал холодным и ровным, как у истинного правителя. – Моя печать продержится столько, сколько я буду жив. Ты получил то, что хотел.

Джинву подошел к двери, повернул ключ и вышел, не оборачиваясь.

Юкио остался один. Он медленно подтянул колени к груди и посмотрел на свою правую руку. Татуировка выглядела как прежде, но он знал — под кожей теперь течет чужая воля. Он хотел свободы, но вместо этого оказался в самой надежной клетке в мире, выкованной из плоти и маны собственного отца.

Он закрыл глаза, и по его щеке скатилась одинокая слеза. Сила ушла, но на её месте осталась пустота гораздо более страшная, чем та, что пыталась пробудиться в нем в переулке. Юкио Сон стал обычным человеком. Но цена этого спасения навсегда изменила его мир, превратив любовь отца в нечто, чему не было названия на языке людей.