← Назад к обзору

Танцуй а я сдохну

Лисья преданность под вишнёвым паром

Надя лежала на гостевой кровати, уставившись в тёмный потолок, по которому изредка пробегали блики от фар проезжающих по сельской дороге машин. Комната была маленькой, но уютной, пропитанной тем особым запахом старого дерева и чистого белья, который бывает только в домах, где живут счастливо. Голова гудела, а в животе плескалось мутное море из водки, коньяка и дешёвого пива, но сон не шёл. Слишком много слов было сказано, слишком много чувств выплеснуто наружу, и эта честность теперь давила на грудь тяжелее, чем её собственный лишний вес.

Она перевернулась на бок, поморщившись от резкого движения, и наткнулась взглядом на свой рюкзак, брошенный у кровати. Тяжёлый, потрёпанный, он казался сейчас единственным якорем в этом плывущем мире. Надя протянула руку и, преодолевая тошноту, подтянула его к себе. Пальцы нащупали молнию.

Внутри, под свернутой пижамой с дурацкими принтами, лежала она — объёмная коробочка, обклеенная крафтовой бумагой. Надя вытащила её и положила перед собой на подушку. Это был не просто подарок, это был год её жизни, упакованный в картон.

Она приоткрыла крышку, и в нос ударил резкий химический аромат жевачек «Love is...» и кислых конфет. Надя знала, что Света обожает «Скитлс» до дрожи — те самые, от которых сводит челюсти, и которые она всегда запивала своим сладким Амаретто. Внутри коробочки вперемешку с «кислючками» лежали распечатанные фотографии: вот они на том самом огороде, Надя смеётся, закрыв лицо руками, а Света обнимает её за плечи, щурясь от солнца; вот они в парке, у Светы на голове венок из одуванчиков, а Надя выглядит непривычно спокойной. Под фото были записки, написанные мелким, нервным почерком Нади: «Спасибо, что не ушла», «Ты — мой лучший психолог», «С тобой не страшно».

Надя запустила руку на самое дно, туда, где под слоем сладостей прятался маленький бархатный мешочек. Она достала его и вытряхнула содержимое на ладонь.

Браслет. Она собирала его почти три месяца. Каждая бусина была выбрана с фанатичной точностью: аметист для спокойствия, лунный камень, который подходил Свете по знаку зодиака, лазурит под цвет её глаз, когда она смеётся. Надя экономила на обедах в колледже, отказывала себе в новых жидкостях для вейпа, ходила пешком, чтобы сберечь копейки на проезд. И всё ради центрального элемента — маленькой золотой бусины в виде мордочки лисёнка. Света всегда напоминала ей лису: хитрая, быстрая, с рыжеватым отблеском в светлых волосах и этой вечной, чуть лукавой улыбкой.

– Завтра отдам, – прошептала Надя, сжимая браслет в кулаке так сильно, что грани камней впились в кожу. – Завтра, когда солнце взойдёт и всё это пьяное безумие станет просто сном.

Она аккуратно убрала подарок обратно, чувствуя, как к горлу снова подступает горечь. Ей было не жаль денег, не жаль голодных вечеров. Ей было жаль себя — ту пугливую девчонку, которая готова была отдать всё золото мира за один взгляд, в котором не будет этой «воспитательской» жалости.

Рука сама собой потянулась к боковому карману рюкзака. Там, запрятанная в складках ткани, лежала плоская фляжка. Надя знала, что это уже лишнее. Знала, что завтрашнее похмелье превратит её мозг в раскалённый уголь. Но трезвость сейчас была её главным врагом. Трезвость заставляла думать о Саше, который спит за стеной, о социальной дистанции в тринадцать лет и о том, что она — всего лишь полная, закомплексованная девчонка с проколотым носом.

Она отвинтила крышку. Запах чистого спирта ударил в нос, заставив поморщиться.

– За твою доброту, Светка, – пробормотала она и сделала быстрый, жадный глоток прямо из горлышка.

Огонь прожёг горло, заставив глаза прослезиться. Надя зажмурилась, пережидая вспышку, и почувствовала, как сознание окончательно начинает проваливаться в вязкую, тёплую темноту.

Утро встретило её беспощадным солнечным лучом, бьющим прямо в глаз, и тяжёлым топотом на кухне. Надя застонала, натягивая плед на голову. Каждое движение отзывалось в висках ударом молота.

– Вставай, соня! – голос Светланы прозвучал слишком громко, слишком бодро. – Саша уже за хлебом съездил, яичница стынет!

Надя с трудом села на кровати, пытаясь сфокусировать взгляд. Волосы стояли дыбом, во рту пересохло так, будто она жевала песок из кошачьего лотка. Она нащупала вейп на тумбочке и сделала длинную затяжку. Вишнёвый пар немного смягчил вкус вчерашнего перегара.

– Иду, – хрипло отозвалась она.

Кое-как приведя себя в порядок и натянув безразмерное худи, которое скрывало всё, что она так в себе ненавидела, Надя вышла на кухню. Саша сидел за столом и сосредоточенно мазал масло на хлеб. Увидев Надю, он хмыкнул, но в его взгляде не было осуждения — только привычное ворчливое сочувствие.

– Ну что, «заводила»? – басом спросил он. – Живая? Света говорит, ты вчера там такие коктейли мешала, что у нас на веранде мухи на лету дохли.

– Живая, дядь Саш, – Надя опустила глаза, чувствуя, как краснеют щеки. – Простите, если шумела.

– Да ладно тебе, – Саша махнул рукой. – Молодость на то и дана, чтобы дурью маяться. Главное, чтобы в привычку не вошло. Ешь давай, а то бледная как поганка.

Света, стоявшая у плиты, обернулась. Она выглядела безупречно: свежая, в легком сарафане, с аккуратно уложенными (насколько позволяла короткая стрижка) волосами. Она подошла к Наде и легонько прикоснулась прохладной ладонью к её лбу.

– Температуры нет, но вид лихой и придурковатый, – Света подмигнула ей. – Садись, я тебе крепкого чаю заварила. С лимоном. Поможет.

Надя послушно села, стараясь не смотреть Свете в глаза. Вчерашний разговор всплывал в памяти обрывками, и от некоторых воспоминаний хотелось провалиться сквозь землю. Помнит ли Света всё? Или сделает вид, что ничего не было?

После завтрака Саша ушёл в гараж — у него там был вечный проект по починке старого мотоцикла. Надя и Света остались одни. Тишина стала почти осязаемой, прерываемой только звяканьем ложечки о край чашки.

– Свет, – Надя кашлянула, прочищая горло. – Я там... в общем, у меня для тебя кое-что есть. Подожди секунду.

Она метнулась в комнату и вернулась с той самой коробочкой. Положила её на стол перед Светой и сразу же спрятала руки в карманы худи, сжимая их в кулаки.

– С годовщиной. Ну, настоящей. Которая 28-го будет. Просто решила сейчас, раз уж я здесь.

Света удивленно приподняла брови.

– Надь... Ты серьезно? Опять подарки? Мы же договаривались — никаких трат.

– Это не траты, – буркнула Надя, отворачиваясь к окну. – Это... ну, просто посмотри.

Света начала медленно открывать коробку. Надя слышала шорох бумаги, тихий возглас удивления, когда Света увидела фотографии.

– О боже, Надя... Где ты взяла этот кадр? Я здесь такая смешная! А тут... смотри, это же тот день, когда мы в ливень попали!

Света перебирала жевачки, смеялась над записками, и Надя чувствовала, как лед внутри неё начинает подтаивать. Но когда Света добралась до дна и выудила бархатный мешочек, на кухне снова стало тихо.

Она достала браслет. Солнечный свет из окна поймал грани камней, и они заиграли всеми оттенками фиолетового и синего. Золотой лисёнок блеснул, словно подмигивая.

– Надя... – голос Светы дрогнул. Она долго рассматривала камни, касаясь каждой бусины кончиками пальцев. – Это же... это же натуральные камни. И лисёнок... Он золотой?

– Золотой, – Надя кивнула, не глядя на неё. – Я узнавала, какие тебе подходят. Ну, по гороскопу и вообще. Чтобы защищали. И лиса — это ты. Такая же неуловимая.

Света поднялась со стула, подошла к Наде и обняла её. На этот раз это не было «воспитательским» жестом. Это было объятие равного с равным. Надя почувствовала, как Света уткнулась носом в её кудряшки.

– Ты сумасшедшая, – прошептала Света. – Зачем ты столько тратишь на меня? Я же просто... просто Света.

– Ты не «просто», – Надя наконец набралась смелости и посмотрела подруге в глаза. – Ты — единственный человек, который заставил меня поверить, что я не урод. Что мои кудри — это красиво. Что я могу быть психологом. Этот браслет — это просто спасибо. За год.

Света отстранилась, её глаза блестели от непролитых слёз. Она протянула браслет Наде.

– Надень мне его. Пожалуйста.

Пальцы Нади дрожали, когда она возилась с маленьким замочком. Её крупные, неуклюжие руки казались ей сейчас особенно грубыми рядом с тонким запястьем Светы. Но когда замок щелкнул, браслет лег идеально, словно всегда там и был.

– Я никогда его не сниму, – пообещала Света, рассматривая украшение. – Слышишь? Никогда. Даже если Саша будет ворчать, что я обвешалась золотом.

– Ему понравится, – Надя улыбнулась, впервые за утро искренне. – Он добрый.

Они провели этот день удивительно спокойно. Помогали Саше в саду, Света много смеялась, постоянно поглядывая на своё запястье, где поблескивал лисёнок. Надя почти не курила вейп — ей почему-то не хотелось прятаться за паром.

К вечеру, когда Наде пришло время собираться домой, Света вышла проводить её до калитки. Воздух снова был наполнен запахом крапивы и приближающейся осени.

– Надь, – Света взяла её за руку. – Насчёт вчерашнего. Того, что ты сказала... про «теряю».

Надя напряглась, готовая к удару.

– Ты меня не потеряешь, – твердо сказала Света. – Никогда. Даже если у тебя будут другие люди, другие привязанности. Я всегда буду твоим «домиком». И я обещаю тебе: я буду носить этого лисёнка как напоминание о том, что где-то есть человек с огромным сердцем и самыми лучшими кудрями на свете.

Надя кивнула, не доверяя своему голосу. Она закинула рюкзак на плечо, чувствуя, что он стал намного легче, хотя в нём всё ещё болталась пустая фляжка.

– На «ты», – напомнила она, слабо улыбнувшись.

– На «ты», – Света подмигнула ей. – Иди уже, кудрявая. И не вздумай пить чистую водку из заначки по дороге домой! Я всё видела, когда ты рюкзак открывала.

Надя рассмеялась, чувствуя, как краска заливает лицо.

– От тебя ничего не скроешь!

– Я же воспитатель, – Света помахала рукой на прощание. – У меня глаза на затылке. До связи, Надь. С годовщиной.

Надя шла по пыльной дороге к автобусной остановке. В голове всё ещё немного шумело, но на душе было странно легко. Она знала, что впереди будет ещё много трудных дней, много страхов и суеты, которую она так не любила. Но теперь у неё был этот день. И у Светы был золотой лисёнок.

Она достала вейп, затянулась и выпустила облако вишнёвого дыма в розовеющее небо заката. Запах крапивы следовал за ней по пятам, но теперь он не казался запахом одиночества. Это был запах их общего года. Года, который стоил каждой потраченной копейки и каждого честного слова.