← Назад к обзору

Тайная любовь

Изумрудный секрет на бумаге

Рассвет только-только начал окрашивать небо в нежно-сиреневые тона, когда Вару открыл глаза. Сон улетучился мгновенно, оставив после себя странное, зудящее чувство в груди. Он не стал валяться в постели, как обычно, выжидая момента, чтобы подстроить кому-нибудь пакость прямо с утра. Сегодня его цели были иными.

Тихо, стараясь не скрипеть половицами, Вару прокрался к своему столу. Вчерашний рисунок лежал сверху. В тусклом свете утра Рита на бумаге казалась почти живой. Он долго смотрел на портрет, покусывая дужку очков. В голове вертелись тысячи сомнений: «А если она поднимет меня на смех? Если покажет всем? Если Ромео увидит и начнёт свои розовые бредни?»

Но желание, чтобы она увидела это, было сильнее страха быть разоблачённым.

Вару осторожно взял лист, спрятал его под футболку и на цыпочках вышел из комнаты. Дом спал. Из-за двери Куромаку доносилось мерное тиканье часов, а из комнаты, где обосновались Данте и Габриэль, доносился едва слышный шёпот — кажется, первый клон задавал вопросы даже во сне.

В гостиной царил полумрак. Рита спала на диване, свернувшись калачиком под пледом. Её тёмные волосы рассыпались по подушке, а лицо в спящем состоянии выглядело совсем беззащитным. Вару замер на пороге, затаив дыхание. Его сердце предательски ухнуло вниз. Она была... красивой. Даже без своих язвительных ответов и боевого настроя.

Он подошёл к журнальному столику, стараясь не шуметь дыханием. Аккуратно, словно это была величайшая ценность в мире, он положил рисунок на край стола, прямо перед её лицом, чтобы, открыв глаза, она сразу его заметила.

На секунду ему захотелось остаться, посмотреть на её реакцию, но паника взяла своё. Вару развернулся и почти бегом бросился обратно в своё логово, чувствуя, как горят уши. Захлопнув дверь, он прислонился к ней спиной и выдохнул.

– Идиот, – прошептал он сам себе, стаскивая очки и протирая их краем футболки. – Какой же ты идиот, Вару. Теперь она точно подумает, что ты в неё втюрился.

Он залез под одеяло с головой, пытаясь убедить себя, что это был просто очередной пранк. Очень странный, тихий и совершенно не смешной пранк.

Спустя полчаса Рита зашевелилась. Первый луч солнца, пробившийся сквозь шторы, упал ей на лицо. Она сладко потянулась, чувствуя, как затекла спина от неудобной позы на диване, и открыла глаза.

Сначала она увидела край белого листа. Нахмурившись, Рита приподнялась на локтях и взяла бумагу в руки.

Её дыхание перехватило. Это была она. Но не та Рита, которую она видела в зеркале каждое утро, а какая-то... особенная. Штрихи были резкими, уверенными, но в них чувствовалось невероятное внимание к деталям. Художник поймал выражение её глаз — ту самую смесь иронии и доброты, которую она редко показывала посторонним. В углу листа была аккуратно прорисована та самая зелёная ленточка.

Рита улыбнулась. Сомнений в том, кто это сделал, не было. Никто в этом доме не обладал таким стилем, и уж точно никто не стал бы рисовать её тайком, кроме одного вредного обладателя зелёных очков.

– Ну надо же, – прошептала она, прижимая рисунок к груди. – А говорил, что я «удобная мишень».

Она быстро привела себя в порядок и, даже не заходя на кухню за кофе, направилась прямиком к комнате Вару.

Вару в это время пытался изобразить бурную деятельность, перебирая свои запчасти, но руки его не слушались. Когда в дверь постучали — уверенно и знакомо, — он едва не подпрыгнул до потолка.

– Занято! – крикнул он, нацепляя очки. – Уходите, я ставлю опыты над тараканами!

Дверь всё равно открылась. Рита вошла, сияя так, будто она сама была маленьким солнцем. В руках она держала лист бумаги.

– Вару, – сказала она, закрывая за собой дверь. – Это просто потрясающе.

Вару даже не повернулся. Он усиленно ковырял какую-то пружинку, делая вид, что крайне заинтересован её устройством.

– Ты о чём вообще? – буркнул он, стараясь, чтобы голос не дрожал. – Припёрлась с утра пораньше, мешаешь великому гению.

Рита подошла ближе и положила рисунок на стол прямо перед его носом.

– Не притворяйся, Вару. Ты же меня нарисовал. Я узнаю этот стиль. И эту ленточку.

Вару наконец поднял на неё взгляд через зелёные стёкла. Его лицо выражало крайнюю степень недоумения, хотя внутри всё клокотало от смущения.

– Чего?! – он картинно всплеснул руками. – Я? Тебя? Рисовать? Да я скорее Куромаку в балетной пачке нарисую! Это, наверное, Ромео подкинул, он же у нас мастер подкатов. Решил, небось, под меня закосить, чтобы оригинальнее было.

– Ромео рисует сердечки и ангелочков, – Рита сложила руки на груди, не сводя с него глаз. – А здесь — характер. Здесь драйв. И здесь... чувства, Вару. Ты не умеешь врать в творчестве, как бы ни старался врать словами.

– Да сдалась ты мне, – Вару вскочил со стула и начал мерить комнату шагами. – Просто лист бумаги валялся, я на нём каракули рисовал, чтобы ручку расписать. Вышло случайно похоже, вот и всё. А ты уже себе тут целую лав-стори напридумывала. Фантазёрка!

Рита наблюдала за его метаниями с мягкой улыбкой. Она видела, как кончики его ушей стали пунцовыми, контрастируя с зелёными волосами. Он выглядел таким нелепым в своём отрицании, что ей захотелось сделать что-то совершенно безумное.

Она резко сократила дистанцию, преградив ему путь. Вару замер, не успев отскочить.

– Вару, – тихо произнесла она.

– Что ещё? – огрызнулся он, глядя куда-то в сторону.

Рита быстро подалась вперёд и коснулась губами его щеки. Поцелуй был мимолётным, почти невесомым, но для Вару он прозвучал как взрыв сверхновой.

– А за рисунок спасибо, – прошептала она ему на ухо. – Он очень красивый.

Прежде чем он успел хоть что-то сказать или сделать, Рита развернулась и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Вару остался стоять посреди комнаты, глядя в пустоту. Место на щеке, которого коснулись её губы, казалось, пылало огнём. В голове не осталось ни одной язвительной мысли, ни одного плана мести, ни одной шутки.

– О... – только и смог выдавить он.

Его лицо стремительно заливалось краской, становясь ярко-красным. Вару почувствовал, как ноги становятся ватными. Он на негнущихся конечностях дошёл до кровати и рухнул на неё лицом в подушку, издав приглушённый стон.

– Проклятье, – пробормотал он в перья. – Она меня сделала. Она просто взяла и сделала меня.

Он пролежал так несколько минут, чувствуя, как бешено стучит сердце. Впервые в жизни он не знал, как реагировать. Его привычное оружие — сарказм — дало осечку. Но где-то глубоко внутри, под всеми слоями защиты, он чувствовал себя абсолютно, ненормально счастливым.

В это время в коридоре Рита столкнулась с Пиком. Тот, как всегда, выглядел хмурым, но заметив её улыбку, слегка приподнял бровь.

– Что, Вару опять что-то взорвал? – спросил Пик, кивнув в сторону комнаты валета.

– Нет, Пик, – Рита подмигнула ему. – Наоборот. Кажется, он создал нечто по-настоящему ценное.

Пик проводил её долгим взглядом, а затем посмотрел на закрытую дверь Вару. Из-за неё не доносилось ни звука, что было крайне подозрительно.

– Странная она, – пробормотал Пик, вспоминая вчерашнюю ночь и Зонтика. – Но, кажется, она — единственная, кто может справиться с этим зелёным бедствием.

Он направился на кухню, где Куромаку уже рассуждал о пользе овсянки, а Феликс пытался заставить всех улыбаться перед завтраком. Жизнь в доме Фёдора продолжалась, но в воздухе уже витало предчувствие больших перемен.

А Вару всё ещё лежал на кровати. Он наконец перевернулся на спину и посмотрел на потолок. Его рука невольно коснулась щеки.

– Ладно, Рита, – прошептал он, и на его лице появилась слабая, совсем не злая улыбка. – 1:0 в твою пользу. Но завтра я точно оболью тебя краской. Наверное. Если не передумаю.

Он знал, что передумает. Потому что теперь в его блокноте рядом с портретом Риты появилось невидимое, но самое важное примечание: она — единственная, перед кем ему больше не хочется носить очки.