То, что скрыто под сталью сердца
Холодный металл рассвета
– И даже не думай, что это конец, Макс, – хриплый, булькающий смех Уильяма Скоутта эхом отразился от застывших медных торов генератора.
Он сидел на полу, прислонившись спиной к разбитой стойке серверного управления. Запястья лидера «Черной кошки» были намертво стянуты за спиной толстым стальным тросом с карабином, защелкнутым тяжелой рукой Рафаэля. Дорогой графитовый пиджак превратился в грязную ветошь, сломанный нос распух, окрасив подбородок и воротник сорочки густой темной сукровицей, но в его фиолетовых глазах, подернутых лихорадочной пленкой, все еще плясало ядовитое, неукротимое безумие.
Макс стояла перед ним, не шевелясь. Ее дыхание сквозило сквозь зубы тонким белым паром в стылом воздухе помещения, где температура едва перевалила за ноль после дейтериевого выброса. Она не убрала пистолет в кобуру. Ствол «Глока» был опущен к мокрому бетону, но палец лежал на предохранительной скобе.
– Для тебя это конец, Уильям, – произнесла она. Ее голос звучал тихо, но в нем звенела та абсолютная пустота, от которой у наемников на мостиках за спиной мурашки бежали по коже. – Ты проведет остаток своих дней в изоляторе строгого режима в Колорадо. Если, конечно, адвокаты отца не доберутся до твоей камеры раньше, чем закончится предварительное следствие.
– Твой отец? – Скоутт запрокинул голову, сплюнув сгусток крови на расколотый экран упавшего планшета. – Ты действительно думаешь, что старый паук простит тебе эту ночь? Ты спасла его драгоценный генератор от перегрузки, но ты выставила его грязное белье на всеобщее обозрение. Ты думаешь, он оставит тебя в покое? С этими... зелеными ошибками природы?
– Заткни пасть, пока я не забил тебе этот трос в глотку, – прорычал Рафаэль, шагнув вперед и наступив тяжелой трехпалой ступней на край изломанного стола рядом с плечом Скоутта. Бетон под весом мутанта глухо скрипнул. – Ты проиграл, хлыщ. Твоя кошачья лавочка прикрыта.
– Раф, оставь его, – бросил Леонардо.
Лидер черепах закончил связывать Аккермана. Заместитель главы «Черной кошки» лежал без сознания, его угольно-черные глаза были скрыты тяжелыми веками, а на виске багровел глубокий след от рукояти катаны. Лео действовал экономно и расчетливо: профессиональные узлы, фиксация локтевых суставов за спиной, блокировка коленей. Он поднялся, окинув зал быстрым командирским взглядом.
– Донни, флешка готова?
– Скомпилировал три гигабайта несжатых данных, – Донателло захлопнул портативный терминал, на его пальцах блеснули капли машинного масла. – Финансовые проводки Скоутта за последние три года, схемы поставок оружия через доки Нью-Джерси, список подкупленных чиновников в мэрии и полная аудиозапись его сегодняшнего монолога о намерении стереть архивы Федерального резерва. Плюс выписки со счетов подставных фондов Итэна Стюарта, связанных с проектом «Стюарт-4». Федеральное бюро расследований подавится этим куском, но проглотить придется.
– Хорошо, – Лео повернулся к Макс. – Джонатана берем на носилки. Его нужно доставить в больницу под видом жертвы похищения до того, как начнется некроз тканей в колене. Скоутта и Аккермана сбрасываем в трех кварталах от десятого участка полиции в Челси. Прямо под камеры наружного наблюдения круглосуточной автомойки. К утру они будут на всех экранах Таймс-сквер.
Макс медленно кивнула. Ее взгляд на секунду задержался на подвесной платформе, где Майки и Донни осторожно перекладывали тело ее брата на брезентовые носилки. Джонатан тихо бредил сквозь наркотическое оцепенение, его зеленые глаза мутно закатывались к потолку, а пересохшие губы шептали имя матери. Двадцать шесть лет ненависти, двадцать шесть лет обвинений — и в сухом остатке лишь раздробленная кость, сопли и мокрый шерстяной костюм за четыре тысячи долларов.
– Макс... – тихо позвал Лео, коснувшись ее здорового плеча. Прикосновение было легким, едва ощутимым, готовым оборваться при первом же жесте протеста. – Пора уходить. Системы охлаждения комплекса отключаются. Скоро включится аварийная сигнализация портовой администрации.
– Да, – выдохнула она, отворачиваясь от поверженных врагов. – Пора.
***
Подъем на поверхность казался бесконечным спуском в чистилище.
Они не могли использовать затопленную трубу водосброса: обратный поток речной воды намертво запечатал нижний шлюз. Пришлось подниматься по узким техническим колодцам кабельного коллектора, преодолевая четыре яруса вертикальных ржавых скоб. Для мутантов с их развитой мускулатурой и годами тренировок в вертикальных пространствах Нью-Йорка это было делом пяти минут, даже с учетом волокуш с Джонатаном и связанными пленниками.
Для Макс каждый дюйм подъема превращался в расчетливую пытку.
Левая рука практически отказала. Нож Скоутта не просто вспорол повязку — он прошелся по старым рубцам, где истонченная кожа не имела нормального кровоснабжения и мышечной поддержки. Огонь пятилетней давности снова пожирал нервы, посылая в мозг сигналы такой интенсивности, что зубы крошились от сжатия челюстей. Она лезла, опираясь исключительно на правую руку и своды ботинок, вдавливая носки в крошащийся бетон.
Леонардо поднимался строго под ней. Он не пытался подсаживать ее или хватать за пояс — он уже понял, что жалость вызовет у этой девушки лишь вспышку слепой ярости. Но его широкая спина и панцирь находились ровно в трех дюймах под ее ногами. Если бы ее пальцы соскользнули с мокрого железа, она упала бы не в тридцатиметровую шахту, а прямо в его руки.
Они выбрались в промозглый серый предрассветный туман заброшенной железнодорожной ветки у пирса. Дождь кончился, сменившись висящей в воздухе водяной пылью, пахнущей солью, гнилыми водорослями и выхлопными газами просыпающегося мегаполиса.
Сброс Скоутта и Аккермана у полицейского участка прошел как по нотам.
Донателло отключил городскую камеру на углу Двадцать девятой улицы ровно на сорок пять секунд. Тяжелый вездеход замер в слепой зоне за мусорными контейнерами. Рафаэль и Майки вышвырнули обоих связанных террористов на асфальт под фонарь служебного входа, бросив на грудь Уильяму запечатанный в пластик конверт с флешкой и рукописной запиской Донни: *«Подарок от неравнодушных граждан Нью-Йорка. Осторожно, кусаются»*.
Джонатана оставили на ступенях католического госпиталя Святого Винсента кварталом дальше, нажав кнопку экстренного вызова дежурной бригады и скрывшись в тени за мгновение до того, как распахнулись автоматические двери.
Когда массивный бронированный корпус «Панцирного вездехода» нырнул обратно в зев дренажного тоннеля, уводящего группу в подземные лабиринты, в салоне повисла тяжелая, густая тишина.
Машину нещадно трясло на старых шпалах.
Макс сидела на стальном ящике, уперев локти в колени и уронив голову на ладонь здоровой руки. Ее серебристые волосы, перепачканные гарью и бурой кровью, закрывали лицо. Пшеничная прядь выбилась из хвоста и прилипла к виску.
С каждым толчком подвески ее желудок сжимался в спазме. Вестибулярный аппарат, до предела измотанный перегрузками, бессонной ночью и кровопотерей, отказывался держать равновесие. Перед закрытыми глазами кружились фиолетовые круги, мир кренился под углом в девяносто градусов, а к горлу подкатывала удушливая желчь.
Рядом тихо скрипнула кожа перчаток.
– На, выпей еще, – Рафаэль опустился рядом с ней на корточки, протягивая ту самую помятую флягу. – Не терпи. Ты уже никому ничего не должна доказывать, Белл. Комплекс чист, ублюдки за решеткой. Расслабься, пока тебя наизнанку не вывернуло прямо на мои сапоги.
Макс подняла на него глаза. В розово-красной радужке полопались капилляры, белки были исчерчены тонкой сеткой кровавых прожилок, но взгляд оставался прямым и колючим.
Она взяла флягу дрожащими пальцами правой руки. Сделала три судорожных глотка. Знакомая огненная горечь имбиря и трав прожгла пищевод, сбивая подступающую тошноту и заставляя легкие раскрыться.
– Сколько... до убежища? – выдавила она хриплым, севшим голосом.
– Четыре минуты по шестому коллектору, – отозвался Донателло с водительского сиденья, не оборачиваясь. – Скорость сбросил, трясти будет меньше. Потерпите, Макс. В лаборатории все готово: стерильные инструменты, плазма для переливания, если понадобится, и нормальные хирургические скобы.
– Мне не нужно... переливание, – отрезала она, вернув флягу Рафу и снова закрыв глаза. – Просто зашейте и дайте антибиотик.
Рафаэль лишь покачал головой, пряча флягу за пояс, и негромко хмыкнул:
– Упрямая, как сто чертей. Лео, она точно не твоя тайная родственница? Характер — один в один твой, когда тебе в панцирь стрела прилетает, а ты делаешь вид, что это комар укусил.
Леонардо, сидевший напротив Макс и методично протиравший лезвия катан шелковой тканью, ничего не ответил. Но в уголках его глаз пролегла глубокая, теплая морщина, смягчившая суровые черты воина.
***
В логове их ждали.
Едва пневматическая аппарель вездехода коснулась каменного пола станции, навстречу бросилась Грейс. Она не спала ни минуты. На ней были широкие тренировочные штаны, явно позаимствованные из запасов Эйприл О’Нил, и растянутая толстовка. Черные волосы с белой прядью стояли торчком, зеленые глаза метались от одного вернувшегося к другому, пока не наткнулись на Макс.
– Господи Всемогущий... – выдохнула Грейс, зажимая рот ладонью.
Макс выходила из машины сама. Она отказалась от предложенной руки Леонардо, сделав шаг на бетон и покачнувшись лишь раз, когда стопа встала на влажную плиту. Ее левый рукав был срезан до плеча, обнажая окровавленные слои марли, сквозь которые сочилась лимфа вперемешку с темной венозной кровью. Лицо девушки казалось вылепленным из серого воска, под глазами залегли черные тени, а одежда пахла дейтерием, гарью и порохом.
– Алекс? – первое, что спросила Макс, остановившись перед подругой.
– Он пришел в себя два часа назад, – голос Грейс сорвался, она шагнула вперед, явно желая обнять подругу, но, увидев ее страшную руку, замерла в нерешительности, боясь причинить боль. – Донателло оставил ему обезболивающее. Он говорит... он помнит всё, Макс. Он спрашивал про тебя. Спрашивал, жива ли ты.
– Жива, – Макс сделала глубокий вдох, заставив себя выпрямиться. – Джонатан в госпитале. Уильям у полиции. «Черной кошки» больше нет.
Грейс смотрела на нее долгие пять секунд, затем ее подбородок предательски задрожал, и из изумрудных глаз покатились крупные, злые слезы. Она резко отвернулась, яростно вытирая щеку рукавом толстовки:
– Дура. Какая же ты непроходимая, чокнутая дура, Белл. Ты могла погибнуть там. Из-за нас. Из-за этой чертовой студии.
– Не из-за вас, – тихо ответила Макс. – Из-за меня. Это были мои долги. И я их закрыла.
– Так, дамы, драму отложим на утренний кофе, – в разговор вмешался Донателло, выкатывая из лаборатории каталку с металлическим штативом. – Макс, в процедурную. Сейчас же. Если мы не обработаем вторичный разрыв тканей в течение получаса, начнется обширное воспаление. У вас и так температура поднимается, я по тепловому следу вижу.
Макс не стала спорить. Силы окончательно оставили ее, адреналиновый шквал схлынул, оставив после себя лишь ледяную пустыню изнеможения. Она позволила увести себя в стеклянный бокс лаборатории.
Леонардо молча последовал за ними.
– Лео, ты мне здесь не нужен, – бросил Донни, надевая тонкие латексные перчатки и щелкая тумблером бестеневой хирургической лампы.
– Я останусь, – ровно ответил лидер, прислонившись спиной к косяку двери и скрестив руки на груди. Его синяя повязка была снята, открывая высокий, исчерченный мелкими шрамами лоб.
Макс сидела на краю операционного стола. Когда Донателло взял хирургические ножницы и начал методично разрезать пропитанные запекшейся кровью бинты, она зажмурилась, вцепившись пальцами правой руки в край металлической столешницы так, что побелели ногти.
Ткань отходила с мучительным, влажным треском.
Когда последняя марлевая салфетка упала в лоток, Донателло не сдержал тихого свистящего вдоха сквозь зубы.
Ножевой порез Скоутта пришелся наискось через дельтовидную мышцу, аккурат по старой линии келлоидного шрама от белого фосфора. Края раны разошлись, обнажая воспаленную мышечную ткань. Но хуже всего было то, как выглядела рука в целом: бугристая, перламутрово-розовая в центре и багровая по краям, с нарушенным рельефом сухожилий. Это было живое свидетельство ада, через который эта девушка прошла в двадцать два года.
– Местная анестезия, – Донни потянулся за шприцем с лидокаином. – Придется наложить двенадцать скоб. Мышцу сшивать не буду, повреждение поверхностное, но фасцию нужно стянуть.
– Коли, – выдохнула Макс. Капли пота выступили на ее висках, скатываясь по впалым щекам.
Леонардо подошел ближе. Не говоря ни слова, он протянул ей сложенное вчетверо плотное кожаное полотенце — тренировочную прихватку для клинков.
– Зажми зубами, – негромко произнес он. – Донни отличный врач, но зачистка краев раны на обожженной коже — это то, что лучше не терпеть молча.
Макс посмотрела на кожу, затем перевела взгляд в его спокойные, бесконечно глубокие карие глаза. В них не было брезгливости. Не было шока от вида ее изуродованного тела. Только уважение солдата к солдату.
Она взяла полотенце здоровой рукой и зажала его в зубах.
Следующие двадцать минут превратились в череду вспышек белой боли. Донни работал виртуозно: промывал рану антисептиком, иссекал омертвевшие микрочастицы рубцовой ткани, щелкал автоматическим хирургическим степлером, загоняя титановые скобы в живую плоть. Макс не издала ни единого крика. Только глухое, утробное рычание вырывалось из-под кожаного кляпа, а пальцы правой руки с такой силой вдавливались в сталь стола, что металл под ними едва заметно деформировался.
Леонардо стоял рядом, положив тяжелую ладонь ей на правое плечо, служа живой, несокрушимой опорой, не давая телу биться в судорогах болевого шока.
Когда Донни наложил финальную повязку — на этот раз из современного полимерного дышащего материала, пропитанного серебряной взвесью, — Макс разжала челюсти, выронив мокрое полотенце на колени. Ее грудь тяжело вздымалась, дыхание было хриплым, словно после марафонского забега, но в глазах вновь зажегся привычный огонь контроля.
– Готово, – Донателло стащил перчатки, бросив их в утилизатор, и устало потер переносицу. – Антибиотик я ввел через катетер. Температура спадет через пару часов. Макс... вам нужен покой. Минимум трое суток постельного режима. Никаких нагрузок на плечевой пояс. Если скобы разойдутся, придется делать полноценную пластику, а в полевых условиях я за это не возьмусь.
– Спасибо, Донателло, – тихо, без тени привычной колкости произнесла она.
– Иди к Алексу, – Лео помог ей осторожно спустить ноги на пол. – Он в жилом отсеке за перегородкой. Мы с братьями будем в зале.
***
В жилом отсеке пахло старой бумагой, сушеными травами и свежей хлопчатобумажной тканью.
Алекс Браун лежал на широкой тахте, укрытый серым шерстяным армейским пледом. Его темные волосы были вымыты, лицо очищено от запекшейся крови, но под левым глазом наливался тяжелый фиолетовый синяк, а грудная клетка была плотно зафиксирована эластичным корсетом.
Рядом на деревянном табурете сидела Грейс, сжимая его бледную руку в своих ладонях.
Когда Макс бесшумно переступила порог, придерживая раненую руку у груди, Алекс медленно повернул голову. Его мягкие карие глаза, всегда светившиеся добротой и спокойствием, потеплели. Он попытался приподняться, но поморщился от боли в треснувших ребрах.
– Лежи, Браун, – негромко сказала Макс, останавливаясь у изножья тахты. – А то Донни привяжет тебя к матрасу скотчем. Он может.
Алекс слабо, через силу улыбнулся разбитыми губами:
– Ты выглядишь ужасно, Макс. Хуже, чем после трех бессонных суток перед сдачей осеннего каталога.
– Ты тоже не претендуешь на обложку «Vogue», – парировала она, опускаясь на край свободного стула.
Грейс подняла голову, переводя взгляд с одного на другого. В узкой комнате повисла тишина — не неловкая, а та особая, выстраданная тишина, которая бывает между людьми, пережившими катастрофу и оставшимися по одну сторону баррикад.
– Макс... – тихо начал Алекс. Его голос звучал хрипло, поврежденная трахея все еще отзывалась саднящей болью. – Твой брат. Джонатан. Он говорил... он кричал там, в квартире, много страшных вещей. Про твою семью. Про оружие. Про то, кто ты на самом деле.
Макс опустила взгляд на свои колени. Пальцы здоровой руки медленно коснулись свежей повязки на предплечье:
– Все, что он сказал — правда, Алекс. Мое настоящее имя — Максимилиана Стюарт. Мой отец — глава оружейного концерна, спонсировавшего резню в этом городе семь лет назад. Я была его главным аналитиком. Мой мозг, мои расчеты убивали людей. А потом я подожгла его архив и сбежала, придумав себе имя «Макс Белл», чтобы спрятаться за вашей нормальной, чистой жизнью. Я втянула вас в это. Из-за меня тебе сломали ребра. Из-за меня вы потеряли студию. Если вы хотите, чтобы я ушла прямо сейчас... я уйду.
Она замолчала, готовая к любому удару. Готовая к ненависти, к презрению, к тому, что эти двое — единственные, кто стал ей дорог за последние пять лет, — захлопнут перед ней дверь.
– Ты круглая идиотка, Белл, – подала голос Грейс.
Макс вскинула голову.
Грейс сидела, скрестив руки на груди, ее изумрудные глаза метали молнии, но губы дрожали от сдерживаемой нежности:
– Ты думаешь, мне есть дело до твоего полоумного папаши в Вашингтоне? Или до того, какие там формулы ты зубрила в детстве? Пять лет назад ты подобрала меня, когда я ночевала на вокзале, потому что отчим выгнал меня из дома. Ты не спросила, откуда у меня долги. Ты просто дала мне камеру и сказала: «Работай, если хочешь есть». Ты платила Алексу нормальную зарплату, когда его выперли из банка за то, что он отказался подделывать кредитные отчеты. Ты — наш босс. Наш упрямый, невыносимый, помешанный на контроле арт-директор. И никакой оружейный барон этого не изменит.
– Она права, Макс, – тихо добавил Алекс, перехватив ее здоровую руку своей теплой, шершавой ладонью. – Прошлое — это просто старая бумага. Ты спасла нас сегодня. Ты пришла за мной в ту квартиру. Я видел твои глаза, когда ты стояла в дверях. Ты пришла не как наследница империи. Ты пришла как друг.
В горле Макс встал тугой, обжигающий ком.
За все двадцать семь лет жизни ее хвалили за идеальную стрельбу, за безошибочные инженерные расчеты, за хладнокровие на допросах и безупречный вкус в верстке. Но никто и никогда не благодарил ее за то, что она просто была человеком. За то, что она защищала тех, кто был слабее.
Она сжала пальцы Алекса в ответ. Ее серебристая челка упала вперед, скрывая влажный блеск в розово-красных глазах.
– Студии больше нет, – глухо произнесла она. – Наш офис опечатан полицией как место преступления.
– К черту студию, – фыркнула Грейс, шмыгнув носом. – Снимем новый подвал в Бруклине, когда всё уляжется. Донни... ну, этот, фиолетовый умник, обещал подогнать защищенные серверы. Сказал, что взломает для нас облачное хранилище Пентагона, если мы захотим хранить там исходники фотосессий. Мы прорвемся, Макс. Только больше никаких секретов. Договорились?
– Договорились, – Макс слабо улыбнулась. Впервые за многие месяцы эта улыбка коснулась не только губ, но и глаз. – Никаких секретов.
***
Пока в жилом отсеке залечивали раны гражданские, в Вашингтоне утро вступало в свои права совсем иначе.
В пентхаусе на верхнем этаже небоскреба «Стюарт Тауэр», возвышавшегося над туманными аллеями Джорджтауна, царила стерильная, музейная тишина.
Широкие панорамные окна выходили на гладь реки Потомак и бледный купол Капитолия. Вдоль стен из полированного палисандра висели подлинники Ротко и старинные кремниевые мушкеты эпохи Войны за независимость. Ни пылинки. Ни одного лишнего звука, кроме мерного тиканья напольных часов красного дерева.
Итэн Стюарт стоял у окна, держа в руке тонкую фарфоровую чашку с черным кофе без сахара.
Ему было пятьдесят шесть, но выглядел он на сорок пять: поджарый, безупречно сложенный, в темном кашемировом свитере и серых шерстяных брюках. Короткие каштановые волосы были тронуты благородной сединой на висках, а яркие зеленые глаза — те самые глаза, которые унаследовал Джонатан, — смотрели на мир с абсолютным, космическим равнодушием шахматиста, разыгрывающего эндшпиль.
Дверь кабинета бесшумно открылась.
На пороге появился начальник личной службы безопасности — коренастый седой мужчина в строгом темном костюме с неприметным значком отставного полковника военной разведки на лацкане.
– Сэр, – негромко произнес вошедший. – Сводка из Нью-Йорка.
Итэн не повернул головы. Он сделал крошечный глоток кофе:
– Докладывай, Маркус. Коротко.
– Комплекс «Стюарт-4» нейтрализован. Генератор направленного импульса переведен в режим глубокой консервации, данные конденсаторов стерты вручную. Попытка детонации сорвана.
– Скоутт?
– Арестован около получаса назад оперативной группой ФБР у десятого полицейского участка в Челси. Его нашли связанным вместе с Аккерманом. К делу приложен полный массив документации: счета «Черной кошки», контракты на поставку взрывчатки, аудиозаписи. Федеральный прокурор уже запросил ордер на обыск в филиалах Скоутта в Нью-Джерси.
– Мальчишка переоценил свой интеллект, – сухо констатировал Итэн, и в его голосе не прозвучало ни капли удивления. – Уильям всегда был талантливым кодером, но бездарным стратегом. Он думал, что месть — это инструмент политики. Месть — это просто мусор, забивающий логические цепи. Что с Джонатаном?
Маркус на секунду замялся, опустив глаза в планшет:
– Младший мистер Стюарт доставлен в госпиталь Святого Винсента. Огнестрельное ранение правого коленного сустава с раздроблением мыщелка бедренной кости. Оперируют прямо сейчас. Врачи говорят, что подвижность ноги будет восстановлена частично, потребуется пожизненное ношение ортеза. Кроме того, на нем был закреплен пояс шахида, синхронизированный с генератором Скоутта.
Лицо Итэна не дрогнуло. Ни один мускул не выдал эмоций: ни отцовской боли, ни гнева. Он лишь медленно перевел взгляд на купол Капитолия:
– Джонатан всегда был слишком эмоционален. Истеричный ребенок, унаследовавший слабость своей матери. Он полез в пасть Скоутту, надеясь доказать мне свою значимость, а в итоге превратился в разменную монету. Передай нашим юристам: оформить отказ от претензий, оплатить лучшую клинику в Швейцарии и вывезти его туда частным бортом, как только позволят врачи. В совет директоров он больше не вернется. Слабые фигуры снимаются с доски.
– Слушаюсь, сэр. И... последнее, – полковник сделал паузу, взвешивая каждое слово. – Генератор отключила не полиция. И не спецназ. По нашим данным, в комплексе работала группа неизвестных с использованием маскировочных технологий и холодного оружия. И с ними была женщина. Серебристые волосы. Феноменальная точность стрельбы. Код доступа к терминалу третьего уровня был введен вручную за восемь секунд.
Итэн медленно опустил чашку на подоконник.
Впервые за все утро в его ярких зеленых глазах мелькнула искра подлинного, живого интереса. Тонкие губы тронула едва заметная, холодная улыбка.
– Максимилиана, – тихо произнес он, смакуя каждый слог имени дочери. – Мое прекрасное, непокорное творение. Пять лет пряталась в грязи, рисовала плакаты для третьесортных рекламных агентств... но стоило нажать на правильные рычаги, и она снова действует как идеальный механизм. Прострелить колено родному брату, выкрутить пальцы Скоутту, взломать мою защиту и остановить импульс за три секунды до катастрофы.
– Сэр, она представляет угрозу, – осторожно заметил Маркус. – У нее на руках полные архивы пятилетней давности. Если она передаст их федералам...
– Она не передаст, – оборвал его Итэн, повернувшись к подчиненному. В его взгляде вспыхнула несокрушимая гордость хищника, вырастившего равного себе зверя. – Макс слишком горда, чтобы бежать к закону. Она ненавидит меня, но она плоть от моей плоти. Она знает: если федералы придут за мной, они придут и за ней, потому что половина чертежей подписана ее рукой. Она защищает свою свободу, Маркус. Свою маленькую, ничтожную иллюзию независимости.
– Какие будут указания? Направить группу ликвидации в Нью-Йорк?
– Ни в коем случае, – жестко отрезал Стюарт-старший. – Скоутт расчистил для нас поле. «Черная кошка» уничтожена, федералы заняты расследованием его террористической сети, а мои активы в Нью-Джерси теперь вне подозрений. Макс сделала за меня всю грязную работу. Оставь ее в покое. Пока.
Итэн снова повернулся к окну, наблюдая, как первые лучи холодного осеннего солнца пробивают туман над Потомаком:
– Пусть поживет в своей подземной норе. Пусть думает, что победила. Настоящая партия только начинается. И когда придет время... она сама вернется домой. Потому что от собственной природы убежать невозможно.
***
В подземелье Манхэттена наступал вечер.
Время здесь определялось не восходом солнца, а изменением гула в канализационных коллекторах: город наверху затихал, схлынули потоки сточных вод вечернего часа пик, в трубах воцарилась гулкая, прохладная тишина.
В додзё убежища горели лишь три ароматические свечи, пахнущие полынью и кедром.
Леонардо сидел в позе лотоса на циновке перед небольшим деревянным алтарем, где стояла фотография мастера Сплинтера — мудрое, спокойное лицо старого крыса-сэнсэя, смотрящего сквозь время. Перед портретом лежала свежая ветка белой хризантемы, которую Майки каким-то чудом раздобыл на цветочном рынке в Чайна-тауне.
Две катаны Лео покоились на деревянной подставке перед ним. Сталь была чиста, рукояти заново перетянуты свежей тесьмой.
Позади послышался мягкий, почти неслышный шорох шагов.
Леонардо не обернулся:
– Ты должна спать, Макс. Донателло обещал запереть тебя в изоляторе, если застанет на ногах раньше завтрашнего утра.
Макс остановилась на границе татами. На ней были свободные темные тренировочные штаны и черная майка на одно плечо — левая сторона была закрыта широким эластичным бандажом, фиксирующим руку к корпусу, но бинты на предплечье выглядели свежими и сухими. Серебристые волосы были чисто вымыты и рассыпались по плечам, пшеничная прядь мягко падала на щеку, а розово-красные глаза смотрели на мерцающий огонек свечи с усталым, отрешенным спокойствием.
– Я не умею спать по расписанию, Лео, – она прошла в центр зала, бесшумно ступая босыми ногами по циновкам, и опустилась на колени в двух шагах от лидера черепах. – И Донни слишком мягкий, чтобы с кем-то драться вне поля боя.
Лео открыл глаза, повернув к ней голову. В полумраке додзё его лицо казалось старше своих лет — сказывались семь лет тишины, в которой каждый из братьев медленно сходил с ума от отсутствия цели.
– Т