← Назад к обзору

Токио Хотел

Берег тумана и эхо струн

Утро в Гамбурге выдалось серым, словно кто-то разлил тушь над Эльбой. В гимназии воздух казался наэлектризованным — слухи о том, как «новенькая» вписалась в компанию братьев Каулитц, разлетались по коридорам быстрее, чем звонок на перемену.

Нин сидела за партой, задумчиво накручивая на палец белоснежный локон. На ней сегодня было нежно-розовое платье, едва доходящее до середины бедра, и туфли на шпильке, которые подчеркивали её идеальную осанку. Она выглядела как фарфоровая кукла, случайно оказавшаяся в этом бетонном здании.

– Ты сегодня сама не своя, – Мари опустилась на соседний стул, с грохотом поставив сумку на пол.

На Мари была дерзкая кожаная мини-юбка и облегающий топ с сетчатыми вставками. Её темно-коричневые волосы, обычно уложенные волнами, сегодня были слегка растрепаны, что придавало её хищному лицу ещё более опасный вид. Зелёные глаза пристально изучали Нин.

– Просто думаю о вчерашнем, – Нин слабо улыбнулась, поворачиваясь к подруге. – Билл сказал, что Том полвечера просидел на балконе один после того, как ты ушла. Это на него не похоже.

– Может, ему просто не хватало кислорода в его безразмерной толстовке, – Мари безразлично пожала плечами, но пальцы её невольно коснулись кармана, где лежал черный медиатор.

– Не обманывай себя, Мари, – Нин наклонилась ближе, её голос стал тише. – Том — бабник, это правда. Но он никогда не дарил никому свои вещи. Тем более те, что связаны с гитарой. Для него это священно.

Мари хотела ответить что-то едкое, но в этот момент дверь класса распахнулась. Вошли близнецы. Билл, в своем неизменном готическом великолепии, выглядел как рок-звезда на отдыхе: узкие черные джинсы с кучей булавок, майка с глубоким вырезом и густо подведенные глаза. Том шел следом, надвинув кепку на самые глаза. Его широкие штаны подметали пол, а в ушах торчали наушники.

Билл сразу направился к Нин. Он наклонился и запечатлел долгий, нежный поцелуй на её губах, полностью игнорируя окружающих.

– Привет, солнце, – прошептал он, поправляя воротник её платья. – Ты сегодня сияешь ярче обычного.

– Это всё из-за ожидания вечера, – Нин покраснела, её круглые голубые глаза засветились нежностью.

Том тем временем замер у парты Мари. Он не сел, а просто оперся руками о спинку её стула, нависая над ней. От него пахло холодным ветром и чем-то сладковато-терпким.

– Ну что, Берлин? – он вытащил один наушник. – Не потеряла подарок? Или уже выкинула в ближайшую урну?

Мари медленно повернула голову, встречаясь с его карим, насмешливым взглядом.

– Он лежит там, где ему и место. В безопасности от твоих загребущих рук.

– Ого, – Том усмехнулся, облизывая пирсинг в губе. – Какая честь для куска пластика. Может, мне стоит начать ревновать самого себя к медиатору?

– Тебе стоит начать думать об уроке химии, Каулитц, – отрезала Мари, хотя внутри у неё всё странно сжалось от его близости. – Майер обещал контрольную.

– Майер может обещать что угодно, – Том наконец сел за ними, лениво закидывая ноги на парту. – Пока у меня есть гитара, формулы спиртов меня волнуют меньше всего.

Урок тянулся бесконечно. Билл и Нин перешептывались, рисуя что-то в одной тетради на двоих. Они казались единым целым, защищенным коконом своей любви. Мари же чувствовала на своем затылке жгучий взгляд Тома. Он не писал, не слушал учителя, он просто изучал её — изгиб шеи, линию плеч, то, как она нервно покусывала колпачок ручки.

На большой перемене, когда коридоры заполнились гомоном, Том перехватил Мари у выхода из столовой. Он бесцеремонно схватил её за локоть и потянул в сторону пустой лестничной клетки.

– Эй! – возмутилась Мари, пытаясь вырваться. – Ты что себе позволяешь, Каулитц?

– Тише, тише, – Том прижал её к стене, блокируя пути к отступлению. – Я просто хотел спросить. Ты ведь придешь сегодня в «Грот»?

– В тот сомнительный подвал, где вы собираетесь пить дешевое пиво? – Мари вскинула бровь, стараясь сохранить ледяное спокойствие, хотя её сердце предательски частило.

– Это лучший рок-клуб в Гамбурге, детка, – Том придвинулся ближе, его широкая футболка коснулась её топа. – Там сегодня джем-сейшн. Я хочу, чтобы ты увидела кое-что.

– И что же? Как ты пьешь на спор?

– Как я играю для тебя, – его голос внезапно стал серьезным, лишенным привычного пафоса.

Мари замерла. Она видела его страсть на студии, но услышать такое признание от парня, который менял девушек как перчатки, было... оглушительно.

– Ты приглашаешь меня на свидание, Том? – она попыталась вернуть себе дерзкий тон.

– Называй это как хочешь, – он отстранился, поправляя кепку. – В восемь у входа. Не опаздывай, я не люблю ждать.

Он развернулся и ушел, оставив Мари в смятении. Она посмотрела на свои руки — они слегка дрожали.

Вечер опустился на город густой пеленой дождя. Нин помогала Мари собираться у неё дома. Комната Нин была похожа на девичий рай: светлые тона, мягкие ковры, запах ванили и сотни флаконов с духами.

– Надень это красное, с разрезом, – советовала Нин, прикладывая платье к подруге. – Том с ума сойдет.

– Я не хочу, чтобы он сходил с ума, Нин, – вздохнула Мари, глядя на себя в зеркало. – Я хочу понять, что он за человек. Он кажется таким фальшивым со всеми этими своими выходками бабника.

– Он просто защищается, – Нин присела на край кровати, её длинные белые волосы рассыпались по плечам. – Билл рассказывал, что Том всегда был таким. Он боится подпустить кого-то близко, потому что боится боли. Мы с Биллом нашли друг друга, потому что оба искали искренности. Том ищет её в музыке. И, кажется, начинает искать в тебе.

– Это звучит слишком романтично для Каулитца-старшего, – хмыкнула Мари, но платье всё же надела.

Клуб «Грот» действительно оказался подвалом, но с невероятной атмосферой. Стены, оклеенные старыми афишами, тусклый свет красных ламп и тяжелый запах табака создавали ощущение запретного плода.

Билл и Нин уже сидели за дальним столиком. Билл в полумраке выглядел почти демонически: черная кожаная куртка на голое тело, серебряные цепи и глаза, сверкающие из-под густой челки. Нин рядом с ним казалась экзотическим цветком, случайно выросшим среди скал.

– Ого, Мари! – Билл присвистнул, когда она подошла. – Если Том увидит тебя в этом, он забудет все аккорды.

– Где он? – Мари огляделась, игнорируя комплимент.

– За кулисами, готовится, – Билл кивнул на небольшую сцену, заставленную аппаратурой. – Сегодня особенный вечер.

Через десять минут на сцену вышел Том. Без кепки — это было его условие для выступлений. Его дреды были стянуты в тугой хвост, открывая красивое, напряженное лицо. Он взял гитару, и зал затих.

Том ударил по струнам. Это не была песня группы. Это было длинное, тягучее соло, полное боли и какой-то первобытной тоски. Он закрыл глаза, полностью уходя в звук. Музыка металась под сводами подвала, заставляя людей замирать с бокалами в руках.

Мари смотрела на него и не узнавала. На сцене стоял не бабник из гимназии, не дерзкий парень в широких штанах. Там был художник, который выворачивал свою душу наизнанку. В какой-то момент Том открыл глаза и нашел её в толпе. Его взгляд был таким интенсивным, что Мари показалось, будто он касается её физически.

Музыка оборвалась на высокой, вибрирующей ноте. Зал взорвался аплодисментами. Том коротко кивнул и, не дожидаясь никого, спрыгнул со сцены, направляясь прямо к Мари.

– Пойдем отсюда, – бросил он, хватая её за руку.

– Куда? А как же ребята? – Мари едва поспевала за ним, стуча каблуками по бетонному полу.

– Билл поймет. Мне нужно остыть.

Они вышли на улицу. Дождь почти прекратился, оставив после себя лишь влажный блеск асфальта и запах мокрого бетона. Том повел её к своей машине — старому, но ухоженному черному авто.

– Садись, – он открыл перед ней дверь.

Они ехали молча. Гамбург проносился мимо огнями витрин и редкими прохожими. Том вел машину уверенно, его руки на руле казались спокойными, но Мари видела, как напряжены его скулы.

Они остановились на набережной Эльбы, в месте, где почти не было людей. Только огромные портовые краны вдалеке напоминали фантастических животных.

Том вышел из машины и облокотился на капот. Мари встала рядом.

– Зачем ты привел меня сюда? – тихо спросила она.

– Чтобы ты не смотрела на меня так, как они все, – Том кивнул в сторону города. – Там я — Каулитц, гитарист, парень из телевизора или просто местный мачо. А здесь... здесь просто я.

– Ты сегодня играл иначе, Том, – Мари повернулась к нему, её лицо в свете фонарей казалось фарфоровым, с резкими тенями. – Это было похоже на исповедь.

– Ты слишком много понимаешь, Берлин, – Том горько усмехнулся. – Это начинает меня пугать.

Он резко сократил расстояние между ними. Его руки, всё ещё пахнущие металлом гитарных струн, легли ей на талию, притягивая к себе. Мари почувствовала, как её короткая юбка задралась, а кожа соприкоснулась с грубой тканью его одежды.

– Ты ведь приехала из Берлина не просто так, – прошептал он, глядя ей в глаза. – Ты бежишь от чего-то. Или от кого-то.

– У всех есть секреты, ты сам это сказал, – Мари попыталась отстраниться, но он держал крепко.

– Твой секрет в том, что ты такая же колючая, как я, потому что боишься, что тебя сломают, – Том наклонился, его губы коснулись её уха. – Но я не собираюсь тебя ломать, Мари. Я хочу узнать, что там, под этим бархатом и кожей.

Он поцеловал её — сначала осторожно, почти спрашивая разрешения, а затем с той самой страстью, которую только что вкладывал в свою музыку. Мари ответила, запуская пальцы в его дреды, притягивая его ближе. Это было похоже на столкновение двух стихий — огня и льда.

В это время в клубе Билл и Нин сидели, прижавшись друг к другу.

– Как думаешь, они справятся? – спросила Нин, положив голову Биллу на плечо.

– Том — идиот, но он не слепой, – Билл нежно погладил её по руке. – Он видит в Мари то, чего не видел ни в одной другой. Она — его отражение. Только в юбке и на каблуках.

– Я боюсь за неё, – призналась Нин. – Она кажется такой сильной, но внутри она очень хрупкая. Как и ты, Билл.

– Мы все хрупкие, солнце, – Билл вздохнул, глядя на пустую сцену. – Просто кто-то строит стены из макияжа и одежды, а кто-то — из цинизма и широких штанов. Главное — найти того, кто захочет эти стены разрушить.

На набережной Том и Мари наконец отстранились друг от друга. Оба тяжело дышали.

– Это ничего не меняет, Каулитц, – Мари поправила волосы, её голос дрожал.

– Это меняет всё, – Том достал сигарету и закурил, глядя на темную воду реки. – Теперь ты не просто новенькая, которая сидит с Нин. Теперь ты — моя проблема.

– Твоя проблема? – Мари возмущенно фыркнула. – Я не вещь, чтобы принадлежать тебе.

– Ты не поняла, – Том выпустил облако дыма. – Ты — проблема, которую я хочу решать каждый день. До конца этой чертовой школы, а может и дольше.

Мари посмотрела на него — в его глазах не было привычной насмешки. Только странная, пугающая честность.

– Посмотрим, хватит ли у тебя терпения, – сказала она, садясь обратно в машину.

На следующий день в гимназии всё изменилось. Том больше не заигрывал с каждой встречной девчонкой. Он просто стоял у окна, поджидая Мари. А когда она появилась — в очередной короткой юбке и на немыслимых каблуках — он просто взял её за руку на глазах у всей школы.

Билл и Нин, проходя мимо, переглянулись.

– Кажется, в нашем классе стало на одну идеальную пару больше, – улыбнулась Нин.

– Или на одну катастрофу больше, – хмыкнул Билл, но в его глазах читалось облегчение за брата.

Но Гамбург — город переменчивый. И затишье перед бурей никогда не длится долго. Мари знала, что её прошлое из Берлина рано или поздно даст о себе знать, а Том еще не догадывался, какую цену ему придется заплатить за свою «главную победу».

Но пока они шли по коридору, две пары — светлая и темная, ангельская и дерзкая. Четыре человека, чьи судьбы сплелись в этом дождливом немецком городе, создавая свою собственную музыку, в которой было место и любви, и боли, и вечной надежде. И над всем этим парил дух Токио Хотел — дерзкий, свободный и абсолютно живой.