Цель: сердца
Сорванные маски и тайные вздохи
***
Утро встретило квартиру непривычной, почти оглушительной тишиной. Хаос вчерашнего дня, казалось, выдохся, оставив после себя лишь витающие в воздухе белые перышки и невысказанные мысли. Злата проснулась от настойчивого луча солнца, который пробился сквозь неплотно задернутые шторы и щекотал ей нос. Она поморщилась и перевернулась на другой бок, зарываясь лицом в подушку. Сон был рваным, беспокойным, наполненным образами растрепанных зеленых волос, подушечной битвы и пары пронзительных, совершенно беззащитных глаз.
«Дебил», – в сотый раз пронеслось в ее голове, но теперь это слово было лишено злости. Оно было растерянным, почти нежным. Она злилась на себя за эту непрошеную теплоту, за то, что позволила этому очкастому идиоту пробить ее броню. Но образ его настоящих глаз, без дурацких спиралей, стоял перед ней так отчетливо, будто был выжжен на внутренней стороне век.
Рядом тихо посапывала Хейзел. Вчерашний разговор, кажется, немного успокоил их обеих. Злата чувствовала себя лучше, выговорившись сестре, а Хейзел, поверив в теорию о «Пике-ежике», казалось, спала спокойнее.
Идиллию нарушил резкий, пронзительный звонок мобильного телефона, лежавшего на тумбочке. Злата застонала и, не открывая глаз, потянулась за ним. На экране высветилось «Мама». Сердце екнуло.
– Да, мам, – прохрипела она в трубку, стараясь, чтобы голос звучал бодрее, чем она себя чувствовала.
– Златочка, доченька, доброе утро! Я вас не разбудила? – раздался на том конце бодрый голос Любови Андреевны на фоне шума прибоя. – Как вы там? Феденька вас не обижает? Клопы его не буянят?
– Все нормально, мам, мы живы, – буркнула Злата, садясь на кровати. – Клопы буянят по расписанию, но мы держим оборону.
– Вот и умница! Я звоню по делу, – тон матери стал серьезнее. – Злат, надеюсь, ты не забыла, что у тебя сегодня тренировка по баскетболу в три? А у Хейзел художка в полчетвертого? Я тренеру твоему звонила, предупредила, что ты в городе.
Злата замерла. Забыла. Конечно, она забыла. В круговороте переезда, знакомств и подушечных войн все обычные дела вылетели из головы.
– Ну ма-а-ам, – протянула она самым страдальческим тоном. – Какой баскетбол? Мы же типа на каникулах у Феди.
– Не мамкай мне тут! – строго отрезала Любовь Андреевна. – Тренер сказал, что у вас скоро важные городские соревнования, и пропускать нельзя. А Хейзел и так два занятия пропустила из-за моего отъезда. Так что никаких «ну мам». Соберитесь и сходите. Это не обсуждается. Все, целую, у меня тут процедуры по расписанию!
Короткие гудки. Злата несколько секунд смотрела на погасший экран телефона, а потом с громким стоном откинулась обратно на подушку.
– Ненавижу ответственность, – пробормотала она в потолок.
Хейзел уже не спала. Она приподнялась на локтях и с тревогой посмотрела на сестру.
– Что-то случилось?
– Случилось, – мрачно ответила Злата, снова садясь. – Нас вызывают на ковер. Меня – на баскетбольный, тебя – на художественный. Мама велела не пропускать занятия.
Хейзел на удивление не расстроилась. Ее лицо даже немного просветлело.
– Ох, художка… Я как раз хотела дописать тот натюрморт. И я соскучилась по запаху масляных красок.
Злата смерила ее скептическим взглядом.
– Ты неисправима. Ладно, раз надо, значит, надо. По крайней мере, это повод свалить из этого дурдома на пару часов.
Она встала, решительно направляясь к шкафу. Мысль о том, чтобы на пару часов сменить общество клонов на привычную атмосферу спортзала, уже не казалась такой ужасной. Там, на площадке, все было просто и понятно: есть мяч, есть кольцо, есть соперник. Никаких сложных эмоций, никаких сбивающих с толку зеленых глаз.
***
На кухне уже кипела жизнь. Феликс, в своем неизменном желтом фартуке, колдовал над сырниками, напевая под нос веселую песенку. Рядом с ним, старательно перебирая изюм, сидел Зонтик. После утреннего хаоса вчерашнего дня он старался держаться поближе к Феликсу и Хейзел, в их ауре спокойствия и доброты.
– Доброе утро! – просиял Феликс, увидев вошедших девушек. – Как спалось после вчерашнего… э-э-э… перьепада? Садитесь, сейчас будут самые вкусные в мире сырники!
– Спасибо, Феликс, пахнет божественно, – улыбнулась Хейзел, присаживаясь за стол.
Злата молча кивнула и плюхнулась на стул, все еще пребывая в несколько мрачном расположении духа.
В дверном проеме, словно сошедший со страниц модного журнала, появился Ромео. Он был одет в шелковый халат с вышитыми на нем розами и источал аромат сандала.
– О, прекраснейшие из цветов, что украсили наше скромное утро! – пропел он, посылая девушкам воздушный поцелуй. Его взгляд, однако, тут же остановился на Феликсе. – А ты, мой лучезарный друг, как всегда, подобен солнцу, что дарит нам тепло и пищу!
Феликс смущенно улыбнулся, его щеки тронул румянец.
– Я просто готовлю завтрак, Ромео.
– Ты готовишь не просто завтрак! Ты создаешь добро! – с пафосом заявил Ромео, присаживаясь рядом с ним и делая вид, что любуется процессом готовки. На самом деле он просто искал повод быть ближе.
Именно в этот момент на кухню ленивой походкой вошел Вару. Он остановился в дверях, скрестив руки на груди, и его взгляд из-за спиральных очков тут же нашел Злату. На его губах играла ехидная ухмылка.
– О, смотрите-ка, болотная кикимора отмылась, – протянул он. – А я уж думал, тебе так понравился мой фирменный цвет, что ты решишь его оставить.
Злата медленно подняла на него голову. Сердце против воли сделало кульбит. Она заставила себя посмотреть ему прямо на очки, а не на губы, которые растягивались в этой невыносимой ухмылке.
– Не дождешься, очкарик. В отличие от некоторых, у меня есть вкус.
– Да? И куда же ты намылилась, вся такая со вкусом? – он кивнул на спортивную сумку, которую Злата поставила у стула. – Идешь учиться в кружок «сделай сам»? Будешь делать бомбочки из желудей?
– Иду играть в баскетбол, – холодно отрезала она. – Игра для настоящих чемпионов. Тебе не понять, ты же только в подлянки играть умеешь.
– В баскетбол? – Вару картинно присвистнул. – Будешь с мячиками возиться? Ну, каждому свое. Кто-то с мячиками, а кто-то с мозгами.
Он демонстративно постучал пальцем по своим очкам. Злата почувствовала, как внутри закипает злость, смешанная с чем-то еще, чему она не могла дать названия. Ей отчаянно захотелось сорвать с него эти очки и снова увидеть его настоящие глаза. Просто чтобы убедиться, что они ей не привиделись.
Вару же, сохраняя невозмутимый вид, чувствовал, как в кармане джинсов холодит ладонь маленькая металлическая заколка. Его личный трофей. Его маленькая тайна. Он выиграл этот раунд, заставив ее ощетиниться. Но почему-то эта победа не приносила такого удовлетворения, как раньше.
Их перепалку прервал Пик. Он молча вошел на кухню, направляясь прямиком к кофемашине. Его лицо, как обычно, было маской вселенского раздражения. Он прошел мимо стола, бросив короткий, ничего не выражающий взгляд на собравшихся. Но когда его глаза скользнули по Хейзел, он на долю секунды замедлил шаг.
Она сидела, тихо разговаривая с Зонтиком, и ее мягкая улыбка была как лучик света в этом утреннем сумраке. Пик почувствовал знакомый укол в груди. Смесь раздражения и чего-то теплого, пугающего. Он хотел что-то сказать. Хотя бы простое «утро». Но слова застряли в горле. Он лишь мрачно кашлянул и отвернулся к кофемашине, ругая себя за трусость.
Хейзел почувствовала его взгляд. Она подняла голову и увидела его спину – широкую, напряженную, затянутую в черную футболку. Сердце забилось чаще. Она снова вспомнила слова Златы про ежика. Может, и правда? Может, он не злой, а просто… колючий?
– Мы пойдем, – сказала Злата, поднимаясь. – А то опоздаем. Хейзел, ты идешь?
– Да-да, сейчас, – Хейзел быстро доела свой сырник. – Спасибо, Феликс, было очень вкусно!
Они вышли из кухни. Проходя мимо Пика, Хейзел набралась смелости.
– Д-до вечера, – тихо пробормотала она, обращаясь скорее в воздух, чем к кому-то конкретному.
Пик замер, держа в руке кружку. Он слышал. Он точно слышал. Но его тело, его голос снова его предали. Он лишь коротко кивнул, не оборачиваясь.
Улыбка сползла с лица Хейзел. Ну вот. Опять. Она поспешила за сестрой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы обиды.
Пик услышал, как хлопнула входная дверь. Он сжал кружку так, что побелели костяшки. Идиот. Конченый идиот. Она попрощалась. А он даже не смог повернуться и ответить. Он медленно обернулся и посмотрел на пустой стул, где она только что сидела. Чувство собственной никчемности было почти физически ощутимым.
***
Скрип кроссовок по лакированному паркету, гулкие удары мяча, крики тренера – Злата была в своей стихии. Здесь все было просто. Она носилась по площадке, забыв обо всем: о невыносимом очкарике, о его сбивающих с толку глазах, о сестре и ее переживаниях. Была только она, мяч и кольцо. Ее резкие, точные движения, агрессивный стиль игры и стальная воля к победе делали ее одним из лучших игроков в команде.
– Злата, быстрее! Пас! Двигайся! – кричал тренер.
Она выкладывалась на полную, сгоняя в поту вчерашнее напряжение. Трехочковый, еще один, точный перехват, стремительный прорыв под кольцо. К концу тренировки она едва стояла на ногах, но чувствовала приятное удовлетворение. Физическая усталость была куда лучше душевных терзаний.
Тренировка закончилась раньше обычного – тренер отпустил всех готовиться к завтрашней товарищеской игре. Приняв душ и переодевшись, Злата вышла на улицу. Дома делать было нечего, и она решила не спеша прогуляться до художественной школы, чтобы встретить Хейзел.
***
В тихом, залитом светом классе художественной школы Хейзел чувствовала себя как дома. Здесь не было криков, розыгрышей и напряженных взглядов. Только запах растворителя, тихий шорох кистей по холсту и спокойный голос преподавательницы. Она заканчивала свой натюрморт – букет полевых цветов в глиняной вазе. У нее получалось передать хрупкость лепестков, игру света на глянцевой поверхности вазы. Работа успокаивала ее, позволяла мыслям течь плавно и размеренно. Она думала о Пике. О его молчании, о его взгляде. И, несмотря на утреннюю обиду, она пыталась найти ему оправдание. «Он просто не умеет по-другому», – говорила она себе, смешивая на палитре оттенки синего для тени.
Когда занятие закончилось, она аккуратно упаковала свои кисти и краски, попрощалась с преподавательницей и вышла на улицу. На душе было светло и спокойно. Она решила пойти домой короткой дорогой – через старый, немного заброшенный сквер. Так было быстрее, да и осенний парк был по-своему красив.
Она шла по усыпанной желтыми листьями аллее, вдыхая прохладный вечерний воздух. В руках у нее была папка с рисунками и сумка с художественными принадлежностями. Сквер был почти пуст. Где-то вдалеке лаяла собака, шуршали под ногами листья. Идиллия.
Но она была нарушена внезапно и грубо.
Из-за поворота ей навстречу вышли трое парней. Хейзел знала их. Это была местная шпана, которая часто ошивалась в этом районе и задирала тех, кто казался им слабее. Они уже не раз отпускали в ее сторону едкие комментарии, смеясь над ее скромной одеждой и тихим поведением.
– О, смотрите-ка, художница наша идет, – протянул один из них, самый высокий и наглый. – Все картинки свои малюешь, тихоня?
Хейзел сжалась и ускорила шаг, пытаясь их обойти. Она не хотела конфликта.
– Да погоди ты, куда так спешишь? – второй, коренастый, преградил ей дорогу. – Покажи, что там нарисовала? Очередные цветики-лютики?
– Оставьте меня в покое, пожалуйста, – тихо, но твердо сказала Хейзел, прижимая к себе папку.
– Ого, она разговаривает! – расхохотался третий. Он сделал шаг и грубо выхватил у нее из рук папку.
– Эй, отдайте! – крикнула Хейзел, ее голос дрогнул.
Парень открыл папку, и листы с ее рисунками полетели на землю, пачкаясь в осенней грязи. Ее натюрморт, эскизы, портрет Златы – все было растоптано грязными ботинками.
– Какая фигня, – презрительно бросил он. – Только бумагу зря переводишь.
Слезы обиды и бессилия хлынули из глаз Хейзел. Она бросилась подбирать свои растоптанные работы, но высокий схватил ее за рюкзак и резко дернул назад. Она потеряла равновесие и упала на колени. Сумка с красками отлетела в сторону, и несколько тюбиков, ударившись о бордюр, лопнули, выпустив наружу яркие кляксы.
– Ой, смотри, теперь у тебя настоящая современная живопись! Прямо на асфальте! – заржали они.
– Перестаньте! – сквозь слезы крикнула она.
Это их только раззадорило. Коренастый подошел и с силой пнул ее в бок. Хейзел вскрикнула от боли и свернулась на земле, пытаясь защитить голову руками. Еще один удар пришелся по плечу. Они смеялись, видя ее страх и боль.
– Что, плачешь, тихоня? Надо было дома сидеть.
Последнее, что она помнила, был резкий, ослепляющий удар по голове. Мир качнулся, звуки стали глухими, а потом все погрузилось в темноту.
***
Пик бесцельно колесил по вечернему городу на своем мотоцикле. Рев мотора заглушал собственные мысли, ветер бил в лицо, прочищая голову. Он злился. На себя, на свою нерешительность, на весь этот чертов мир. Он снова и снова прокручивал в голове утреннюю сцену на кухне. Ее тихое «до вечера» и его идиотский кивок. Он должен был обернуться. Должен был сказать что-то в ответ. Что угодно.
Он свернул на одну из тихих улочек, ведущих через старый сквер, просто чтобы срезать путь. И тут он увидел их. Трое парней, которые со смехом убегали из парка. В их поведении было что-то вороватое, трусливое. Пик нахмурился. А затем его взгляд упал на то, что осталось на аллее.
Разбросанные листы бумаги. Яркие пятна краски на асфальте. И… фигура, лежащая на земле.
Сердце Пика пропустило удар, а затем заколотилось с бешеной скоростью. Он узнал этот бежевый свитер. Узнал каштановые волосы, разметавшиеся по грязным листьям.
Хейзел.
Мир сузился до одной точки. Он резко затормозил, мотоцикл занесло. Не заботясь о том, как он его бросил, Пик спрыгнул и бросился к ней.
– Хейзел! – его собственный голос прозвучал хрипло и незнакомо.
Он опустился рядом с ней на колени. Она лежала без сознания, бледная. На виске была ссадина, из которой тонкой струйкой текла кровь. Ее одежда была перепачкана, на щеке – грязный след от ботинка.
Внутри у Пика все похолодело от ужаса, а затем вскипело от слепой, испепеляющей ярости. Он сжал кулаки, оглядываясь в ту сторону, куда убежали ублюдки. Ему хотелось догнать их и разорвать на куски голыми руками. Но сейчас было не до этого.
Он осторожно коснулся ее шеи, нащупывая пульс. Есть. Слабый, но есть. Он выдохнул с облегчением, которое тут же сменилось паникой. Что делать? Скорая? Полиция?
Нет. Сначала нужно привести ее в чувство. Он быстро вернулся к мотоциклу и достал из бокового кофра небольшую аптечку. Он всегда возил ее с собой. Вернувшись, он смочил ватку антисептиком из маленького флакона и осторожно, едва дыша, приложил к ссадине на ее виске.
Хейзел застонала, ее ресницы дрогнули. Она медленно приходила в себя.
Первое, что она почувствовала – резкая, пульсирующая боль в голове и холодное, жгучее прикосновение к виску. Потом – запах. Запах бензина, кожи и чего-то острого, медицинского. Она с трудом открыла глаза. Мир был размытым, но она видела что-то темное, большое, склонившееся над ней. А потом она услышала ровный, низкий гул. Рев мотоциклетного двигателя.
Она моргнула, пытаясь сфокусировать зрение. И поняла, что лежит, прислонившись спиной к чему-то теплому и твердому. К колесу мотоцикла. А над ней…
Фиолетовые волосы, падающие на хмурое, сосредоточенное лицо. Резкие скулы. И знакомые, пугающие фиолетовые глаза, в которых сейчас не было ни холода, ни раздражения. Только тревога. Неприкрытая, настоящая тревога.
Пик.
Щеки Хейзел, несмотря на боль и холод, мгновенно вспыхнули. Она попыталась сесть ровнее, но резкая боль в боку заставила ее охнуть и снова откинуться назад.
– А… что ты тут делаешь? – прошептала она. Это был первый вопрос, который пришел ей в голову. Глупый, неуместный.
Пик поднял на нее взгляд. Его пальцы на мгновение замерли у ее виска.
– Я нашел тебя, – его голос был ровным, но в нем слышались стальные нотки подавляемой ярости. – Не двигайся.
Он закончил обрабатывать ссадину и заклеил ее пластырем. Затем его взгляд скользнул ниже, к ее рукам. Он увидел синяки на запястьях, содранные костяшки пальцев. Он снова сжал зубы.
– Где еще болит? – спросил он, его тон был почти как приказ.
– Голова… и бок, – тихо ответила Хейзел, чувствуя себя героиней какого-то странного, нереального фильма.
Он ничего не сказал. Просто поднялся, собрал ее растоптанные рисунки, сложил их в папку. Поднял сумку. Затем снова подошел к ней.
– Встать сможешь?
Хейзел кивнула и, опираясь на его протянутую руку, медленно поднялась на ноги. Мир качнулся, и она бы упала, если бы он не придержал ее, крепко обхватив за талию. Его рука была сильной и горячей даже сквозь ткань свитера. Хейзел вцепилась в его плечо, пытаясь удержать равновесие. Она стояла так близко, что чувствовала тепло его тела и слышала его дыхание. Сердце колотилось где-то в горле.
– Держись, – снова сказал он, и это простое слово прозвучало как самое надежное обещание в мире. – Поедем домой.
Он помог ей сесть на мотоцикл позади себя, перекинул через ее плечо сумку, а папку закрепил ремнями на багажнике. Затем сел впереди. Он завел мотор, и мощная машина под ними ожила, вибрируя.
– Держись крепко, – бросил он через плечо.
Хейзел колебалась всего секунду. А потом, набравшись смелости, она робко обхватила его руками за талию, прижимаясь к его широкой спине. Она почувствовала под пальцами напряженные мышцы, тепло его тела сквозь кожаную куртку. Она уткнулась пылающей щекой ему в спину, прячась от всего мира.
И в этот момент, несмотря на боль, унижение и страх, она впервые за весь день почувствовала себя в полной, абсолютной безопасности.
Пик почувствовал, как ее руки обвились вокруг него. Он весь напрягся, словно от удара током. Он чувствовал ее дыхание сквозь куртку, ее хрупкость, ее дрожь. И внутри него бушевал ураган. Ярость на тех, кто посмел ее тронуть. Злость на себя за то, что его не было рядом раньше. И всепоглощающее, отчаянное желание защитить ее. Защитить от всего мира.
Он плавно выжал сцепление, и мотоцикл тронулся с места, унося их прочь из этого проклятого сквера. Прочь от грязи и боли. Домой.