Твоя любовь так красива
Хрупкий лед
Декабрь принес в Сеул колючие метели и серое, словно затянутое паутиной, небо. Город покрылся ледяной коркой, на дорогах выросли снежные заносы, а панорамные окна их уютной съемной квартиры всё чаще звенели от резких порывов северного ветра.
Вместе с морозами в их дом снова вернулся холод.
Иллюзия благополучия, так красиво начавшаяся в ноябре, продержалась недолго. Первые успехи опьянили Чимина, подарили обманчивое ощущение, будто всё самое страшное уже позади. Но академическая жизнь не терпела пауз: после промежуточных просмотров начались изнурительные зачетные недели, сложные наброски обнаженной натуры, многочасовые лекции по истории мирового искусства. На улице темнело уже в четыре дня, в мастерских Академии было промозгло, а краски замерзали на палитрах.
Чимин сломался тихо, почти незаметно для самого себя.
Сначала он позволил себе остаться в теплой постели в понедельник утром, спрятавшись под тремя одеялами и убедив себя, что от одной пропущенной пары мир не рухнет. Затем пропустил просмотр в среду. К середине декабря он не появлялся на занятиях уже третью неделю. Его мольберт у балконной двери стоял брошенным, холсты покрылись тонким слоем пыли, а дорогие кисти из колонка, купленные Чонгуком на последние подработанные деньги, засохли в банке с мутной водой.
Чимин не учился. Он спал до двух часов дня, пил остывший кофе, смотрел в замерзшее окно и жил в сладком, ядовитом убеждении: Чонгук никогда его не бросит.
Угрозы альфы отослать его обратно в Пусан больше не пугали Чимина. Омега помнил, с какой нежностью Чонгук целовал его пальцы, как прижимал к себе в кампусе на глазах у Тэхена, как шептал ночами, что Чимин — его единственная вселенная. Чимин уверовал в свою абсолютную безнаказанность. Его капризное, избалованное сердце решило, что любовь альфы — это безусловный щит, под которым можно спрятаться от любых взрослых обязанностей, холода и труда.
Он жестоко ошибался.
***
Вечер пятницы наступил в тягостном полумраке. Чимин сидел на ковре, завернувшись в шерстяной плед, листая ленту в телефоне. На кухонном столе сиротливо белел вскрытый конверт с красным штампом ректората Академии искусств — уведомление об отчислении за систематические прогулы и академическую задолженность вступало в силу в понедельник.
Входная дверь распахнулась без предупреждающего стука.
Чонгук вошел в квартиру, и воздух мгновенно оцепенел. От альфы не пахло привычным уютным кедром. Запах был горьким, тяжелым, как пепелище после пожара. Чонгук даже не стряхнул снег с плеч своего темного пальто. Его лицо было бледным, заострившимся от бесконечной учебы и работы, а под темными глазами залегли глубокие тени.
Он молча прошел в гостиную, бросил кожаную сумку на кресло и остановился прямо перед Чимином.
– Тебя отчислили, – произнес Чонгук.
В его голосе не было крика. Не было ярости, которая полыхала месяц назад. Была лишь страшная, выжженная дотла усталость.
Чимин вздрогнул, но тут же натянул на лицо привычную маску капризного пренебрежения. Он надул пухлые губы, откладывая телефон в сторону.
– Подумаешь, – бросил омега, вздергивая подбородок. – Ну и пусть. Я всё равно ненавидел эту Академию. Там ужасные преподаватели, они придираются к каждой линии! Я не хочу быть художником, Чонгук-и. Я хочу быть дома. С тобой.
Чонгук закрыл глаза на несколько секунд, медленно втягивая ледяной воздух сквозь зубы. Когда он снова посмотрел на Чимина, его челюсти сжались.
– Мы говорили об этом. Я предупреждал тебя, Чимин. Я просил тебя по-хорошему.
– И что ты сделаешь? – Чимин усмехнулся, хотя внутри неприятно кольнуло. Он поднялся на ноги, подходя ближе, и привычно потянулся ладонями к широкой груди альфы, пытаясь расстегнуть пуговицы его пальто. – Опять будешь пугать меня Пусаном? Чонгук-а, брось. Ты не сможешь без меня жить в этой квартире. Ты сам с ума сойдешь от тоски на второй же день.
Чонгук не позволил к себе прикоснуться. Он перехватил запястья омеги и мягко, но непреклонно опустил их вниз.
– Не смей со мной играть, Чимин, – глухо произнес Чонгук. – Это не шутки. Ты растоптал всё, ради чего я пахал последние полгода. Я брал ночные смены, я не спал сутками, чтобы оплатить твои материалы, чтобы договориться с деканом о втором шансе! А ты просто спал. Ты даже не соизволил прийти на пересдачу.
– Да потому что мне это не нужно! – вспылил Чимин, выдергивая руки. Капризная обида захлестнула его с головой. – Почему ты заставляешь меня делать то, от чего мне тошно?! Почему ты не можешь просто содержать меня?! Ты альфа! Твоя обязанность — заботиться обо мне! Учись сам в своем дурацком университете, строй карьеру, а я буду ждать тебя здесь! Какая тебе разница, есть у меня диплом или нет?!
– Большая! – наконец сорвался Чонгук, и этот единственный громкий звук заставил Чимина отшатнуться. Альфа сделал шаг вперед, его глаза опасно потемнели. – Мне нужен партнер, Чимин! Мне нужен человек, который уважает себя и мой труд! Я не собираюсь смотреть, как ты превращаешься в инфантильное, ленивое существо, чья единственная цель в жизни — требовать внимания и дуть губы! Ты не развиваешься. Ты деградируешь!
– Ах, значит, я ленивое существо?! – закричал Чимин, и из его глаз брызнули злые, жгучие слезы. Он сжал кулаки, колотя ими по воздуху. – Значит, теперь я тебе не подхожу?! Так найди себе другого! Иди к своему идеальному Тэхену, пусть он чертит тебе графики и заглядывает в рот! А от меня отстань! Я никуда не пойду и учиться не буду!
Чонгук замер. На его лице отразилась такая невыносимая мука, словно Чимин ударил его ножом прямо под ребра.
В комнате повисла тишина, нарушаемая только прерывистым, истеричным дыханием омеги. Чимин ждал, что Чонгук сейчас, как обычно, не выдержит его слез, обнимет, прижмет к груди и станет умолять успокоиться.
Но произошло то, чего Чимин не ожидал никогда в жизни.
Чонгук медленно опустился перед ним на колени.
Сильный, гордый, справедливый альфа, перед которым трепетал весь курс, опустился на холодный пол. Он поднял на Чимина глаза, и в этих темных омутах стояли настоящие, блестящие мужские слезы. Чонгук протянул дрожащие руки и сжал тонкие пальцы омеги в своих ладонях, прижимая их к своим губам.
– Чимини... – голос альфы сорвался на сиплый, надрывный шепот. – Я умоляю тебя. Пожалуйста. Посмотри на меня.
Сердце Чимина испуганно заколотилось о ребра. Видеть Чонгука таким — сломленным, молящим — было противоестественно и жутко.
– Ч-Чонгук-а... встань... ты чего?..
– Я прошу тебя, Чимин-а, – Чонгук прижался горячим лбом к его коленям, его широкие плечи мелко подрагивали. – Пожалуйста, одумайся. Завтра суббота. Декан будет на кафедре до полудня. Если ты пойдешь со мной, если мы вместе попросим его об академическом отпуске или восстановительном тесте, мы всё исправим. Я помогу тебе нарисовать этот чертов просмотр, я буду сидеть с тобой ночами, я сам смешаю тебе краски! Только не бросай всё. Ради нас. Ради нашей любви.
Чимин стоял, оцепенев. Внутренний омега жалобно скулил, требуя упасть на колени рядом, обнять альфу за шею и согласиться на всё. Но человеческая гордыня, детская упертость и глупая уверенность в том, что раз Чонгук стоит перед ним на коленях, значит, власть целиком в руках Чимина, сыграли с ним злую шутку.
Чимин решил дожать. Он решил сломать принципы Чонгука раз и навсегда, чтобы больше никогда не слышать об учебе.
– Нет, – холодно произнес Чимин, делая шаг назад и вырывая свои пальцы из чужих ладоней. – Я не пойду. Хватит унижаться, Чонгук. Поднимись. Я сказал свое слово: ноги моей больше не будет в этой Академии. Если ты любишь меня — ты смиришься. Ты примешь меня таким.
Чонгук остался сидеть на полу. Его опущенные руки бессильно упали на колени.
– Если ты откажешься, Чимин... – глухо, в пустоту произнес альфа, – я уйду. Мы разрушим всё, что строили тринадцать лет. Я не смогу уважать тебя. А без уважения нет любви.
Чимин ядовито усмехнулся сквозь слезы:
– Ты? Уйдешь от меня? Да ты и дня без меня не протянешь! Ты же сам с ума сойдешь от тоски! Хватит врать самому себе, Чон Чонгук. Ты никуда меня не отпустишь. И сам никуда не уйдешь.
Чонгук медленно поднял голову.
Слезы на его щеках высохли. Взгляд альфы изменился бесповоротно. В нем больше не было мольбы. Не было боли. В нем образовалась бездонная, ледяная, мертвая тишина океана, затянутого толстым слоем брони.
Чонгук поднялся на ноги. Он расправил плечи, становясь пугающе огромным и чужим.
– Ты прав, Чимин, – ровным, лишенным всяких эмоций голосом произнес альфа. – Я не уйду. Квартира оплачена до конца года. Уйдешь ты.
Чимин замер, моргнув:
– Что?..
Чонгук не ответил. Он молча развернулся, подошел к шкафу в спальне и распахнул дверцы. С верхней полки с глухим стуком упал на кровать большой дорожный чемодан Чимина — тот самый, пусанский, цвета пыльной розы.
– Чонгук, ты что делаешь? – голос омеги наконец дрогнул, дав петуха. Чимин бросился в спальню. – Перестань! Это не смешно!
Чонгук действовал механически, с пугающей четкостью машины. Он открывал ящики комода и сгребал вещи Чимина: теплые свитера, брюки, шарфы, плюшевую пижаму, белье. Всё это ровными стопками падало внутрь чемодана.
– Чонгук! – Чимин вцепился в его локоть, пытаясь остановить эти безжалостные руки. – Прекрати! Я сказал, прекрати сейчас же! Ты с ума сошел?!
– Поезд в Пусан отправляется в десять сорок пять с вокзала Сеул, – не глядя на него, произнес Чонгук. Его голос звучал так, будто он зачитывал сводку новостей. – Я купил билет через приложение пять минут назад. Нижняя полка. Купе.
– Ты блефуешь! – закричал Чимин, но его уже колотила крупная, паническая дрожь. – Ты не сделаешь этого! Ты не посмеешь!
Чонгук застегнул молнию на чемодане. Звук разошелся по комнате, как треск ломающихся костей. Альфа подошел к прихожей, снял с вешалки тяжелое зимнее пальто Чимина и протянул ему.
– Одевайся.
– Нет! – Чимин отшатнулся к стене, закрывая лицо руками, и зарыдал в голос. – Я не поеду! Ты не можешь меня выгнать! Чонгук-и, пожалуйста! Я же пошутил! Слышишь?! Я пошутил! Я пойду завтра к декану! Я всё сдам, клянусь тебе! Чонгук-а!
Чонгук посмотрел на него долгим, невыносимо тяжелым взглядом.
– Поздно, Чимин. Ты сделал свой выбор минуту назад. Ты думал, что моя любовь дает тебе право вытирать об меня ноги и разрушать собственную жизнь. Ты ошибся.
– Я всё исправлю! – взмолился омега, падая перед ним, хватаясь за его мокрые брючины. – Пожалуйста... не надо... не отправляй меня обратно! Что я скажу родителям?! Как я буду там один?! Чонгук-и!
– Ты скажешь правду: ты не справился, – Чонгук наклонился, взял его под мышки и рывком поднял на ноги. Силой, против которой Чимин был абсолютно бессилен, альфа натянул на него свитер, всунул руки омеги в рукава теплого пальто, застегнул пуговицы и туго завязал шарф.
Чимин задыхался от слез, его карамельно-персиковый запах стал невыносимо горьким, пахнущим тленом и отчаянием. Он упирался ногами, цеплялся за дверные косяки, кричал и молил, но Чонгук был непреклонен, как гранитная скала. Альфа вывел его на лестничную площадку, держа в одной руке чемодан, а второй железной хваткой сжимая локоть рыдающего омеги.
***
Дорога до вокзала прошла как в бреду.
В салоне такси стояла гробовая тишина, нарушаемая лишь прерывистыми всхлипами Чимина. Он сидел, вжавшись в стекло, и смотрел на проплывающие мимо огни вечернего Сеула. Город, который казался им обоим началом великой, счастливой сказки, теперь безжалостно выплевывал его обратно. Чонгук сидел рядом, глядя строго перед собой, сжимая кулаки так, что побелели костяшки. Ни слова. Ни единого прикосновения.
Вокзал встретил их гулом сотен голосов, сквозняками и запахом креозота.
Чимин едва переставлял ноги, его шатало от рыданий. На табло горела надпись: «Поезд 107. Сеул — Пусан. Путь 3».
Они спустились на заснеженную платформу. Морозный ветер мгновенно обжег заплаканные щеки Чимина, превращая слезы в ледяные корки. У вагона стоял проводник в синей шинели, проверяя электронные посадочные. До отправления оставалось семь минут.
Чонгук поставил чемодан на обледенелый перрон и повернулся к Чимину.
Омега поднял на него опухшее, красное лицо. Его нижняя губа дрожала, зубы стучали то ли от холода, то ли от дикого ужаса происходящего.
– Чонгук-а... – едва слышно прошептал Чимин, протягивая к нему дрожащую руку без перчатки. – Пожалуйста... не делай этого. Пойдем домой. Мы же дома в Сеуле... Пожалуйста, возьми меня за руку и пойдем домой...
Чонгук посмотрел на его протянутую ладонь. На секунду его лицо дрогнуло. В глубине темных глаз мелькнула такая невыносимая, адская мука, что показалось — альфа сейчас упадет перед поездом на колени и закричит от боли. Он любил этого омегу больше своей жизни. Каждая слезинка Чимина выжигала на сердце Чонгука неизгладимый рубец.
Но если он уступит сейчас — Чимин никогда не станет взрослым. Он останется капризным паразитом, который уничтожит и себя, и Чонгука. Справедливость требовала жертвы.
Чонгук достал из кармана бумажный билет и вложил его в дрожащие пальцы Чимина.
– Твое место пятнадцатое, – ровно произнес альфа, хотя его нижняя челюсть едва заметно подрагивала. – В Пусане на вокзале тебя встретит отец. Я позвонил ему из такси. Твои вещи внутри. Телефон заряжен.
– Ты правда... отпускаешь меня? – Чимин всхлипнул, и слезы снова хлынули градом. – Ты правда отсылаешь меня одного?!
Чонгук сделал шаг вперед. Он поднял руки и осторожно, в последний раз, оправил капюшон на светлой голове омеги. Его пальцы на секунду задержались на холодной щеке Чимина, обжигая ее прощальным, бережным теплом.
– Я держу свои обещания, Чимин. Всегда. Я обещал защищать тебя. Сегодня я защищаю тебя от твоей собственной безответственности.
– Я ненавижу тебя! – в отчаянии выкрикнул Чимин, ударив кулачками в широкую грудь альфы. – Слышишь?! Ненавижу твою правильность! Ненавижу твои принципы! Ты чудовище! Ты меня никогда не любил!
Чонгук не шелохнулся. Он принял эти слабые, бессильные удары молча.
– Посадка заканчивается, – громко объявил проводник. – Провожающие, освободите платформу.
Чонгук подхватил чемодан, занес его в тамбур и поставил у стены. Затем он повернулся к Чимину, взял его за плечи и мягко подтолкнул к железным ступенькам вагона.
– Поднимайся.
– Чонгук, нет... нет, умоляю тебя! – Чимин вцепился пальцами в поручни, оборачиваясь назад, его голос сорвался на визг. – Не бросай меня здесь! Чонгук-и!
– Прощай, персик, – тихо произнес Чонгук.
Он наклонился и быстро, почти невесомо прижался сухими губами ко лбу омеги, оставляя там последний след кедрового тепла.
А затем Чонгук разжал пальцы Чимина на поручне, втолкнул его внутрь вагона и отступил на шаг назад.
Тяжелая металлическая дверь с глухим, окончательным стуком захлопнулась. Щелкнул замок. Проводник повернул ключ.
Чимин бросился к окну тамбура. Он колотил ладонями по толстому стеклу, оставляя на замерзшей поверхности мокрые следы, кричал его имя, захлебываясь слезами:
– Чонгук! Чонгук, открой! Я буду учиться! Я клянусь, я всё сделаю! Чонгук-а-а-а!
Поезд дернулся. Раздался протяжный, тоскливый гудок, эхом разорвавший морозную ночь. Состав медленно, тяжело начал набирать ход, скользя колесами по заледеневшим рельсам.
Чонгук остался стоять на перроне.
Он стоял абсолютно неподвижно, засунув руки в карманы пальто, высоко подняв голову. Ветер трепал его темные волосы, бросая в лицо колючие хлопья декабрьского снега. Он смотрел прямо в окно, на размазанное в слезах лицо своего омеги, и не сделал ни единого шага вслед за уходящим поездом.
Только когда последний вагон скрылся за поворотом, растворяясь в сеульской метели, Чонгук медленно опустил голову.
Его колени подогнулись. Альфа опперся рукой о холодную железную колонну перрона, и по его точеной, взрослой скуле скатилась одна-единственная, обжигающая, прозрачная слеза.
Он спас своего омегу. Но его собственное сердце в эту ночь осталось лежать на грязном, обледенелом перроне Сеульского вокзала — раздавленное железными колесами поезда, увозящего его детство навсегда.