Твоя любовь так красива
Анатомия спасения
В квартире стояла оглушительная, давящая тишина.
Чонгук перешагнул порог, не зажигая в прихожей верхнего света. В полумраке блестели брошенные Чимином домашние тапочки с пушистыми помпонами — один завалился набок, словно потерял всякий смысл своего существования. Воздух в комнатах еще хранил призрак сладкого, карамельно-персикового тепла, но этот аромат стремительно угасал, вытесняемый сквозняком из микропроветривания и въедливым запахом сырой штукатурки.
Чонгук не снял пальто. Он прошел в гостиную, опустился на край дивана и замер, уставившись невидящим взглядом на брошенный у окна мольберт.
На подставке сиротливо белел незаконченный холст. Неровные мазки ультрамарина, резкие штрихи угля — Чимин начинал рисовать ночной Сеул, но бросил на полпути, как бросал всё, что требовало усидчивости и терпения. Чонгук медленно провел ладонью по лицу. Кожа под пальцами горела, а внутри, прямо за грудиной, зияла огромная, кровоточащая пустота. Вся его альфья природа, запрограммированная защищать, оберегать и держать свое сокровище под крылом, сейчас неистово выла, требуя немедленно сорваться, броситься вдогонку за ночным экспрессом, высадить дверь вагона и забрать своего мальчика обратно.
Но разум Чонгука оставался холоден. Он знал: если он проявит слабость сейчас — Чимин никогда не научится стоять на собственных ногах.
Чонгук достал телефон и положил его перед собой на журнальный столик. Часы показывали половину четвертого утра. Скоростной поезд «KTX» прибывал на центральный вокзал Пусана в три сорок.
Минуты тянулись бесконечно долго, словно застывающая смола. Когда на экране наконец высветилось «03:42», Чонгук нажал на вызов. Гудки гулко отдавались в висках.
– Чонгук-а? – в трубке послышался низкий, хриплый со сна, но встревоженный голос Пака-старшего.
– Здравствуйте, господин Пак, – Чонгук заговорил ровно, с тем безупречным почтением, с которым обращался к родителям Чимина с самого детства. – Вы встретили его?
– Да, только что усадил в машину, – отец Чимина тяжело вздохнул, и на заднем плане Чонгук отчетливо уловил сдавленные, захлебывающиеся всхлипы, от которых сердце альфы сжалось в ледяной комок. – Сынок, что у вас произошло? Он не говорит ни слова, только плачет так, будто у него весь мир сгорел. Ревет белугой, на меня даже не смотрит.
– Он должен побыть дома, – твердо ответил Чонгук, сжимая пальцы на колене так, что захрустели суставы. – В Сеуле он перестал справляться. Ему нужно время, чтобы подумать о том, чего он хочет от жизни. Пожалуйста, позаботьтесь о нем. Не потакайте капризам, но следите, чтобы он ел.
– Я понял тебя, Чонгук, – тихо ответил отец омеги, знавший железный характер соседского мальчишки лучше многих. – Спасибо, что позвонил. Держись там.
Звонок оборвался. Чонгук опустил руку с телефоном. В трубке повисли короткие гудки, отрезая его от голоса Чимина.
Первая ночь без омеги превратилась в сущую пытку. Чонгук лег в постель, не раздеваясь, и уткнулся лицом в соседнюю подушку, которая всё еще пахла персиками. Запах сводил с ума. Он крутился до рассвета, чувствуя, как внутри ворочается голодный, лишенный пары зверь.
***
Началась неделя ледяного безмолвия.
Чимин объявил ему войну тишиной. Ни одного звонка. Ни одного сообщения в мессенджере. Телефон альфы молчал, превратившись в бесполезный кусок пластика и стекла. Чонгук знал этот детский, обиженный бойкот: Чимин всегда наказывал его молчанием, когда считал себя глубоко уязвленным. Но на этот раз пропасть между ними была глубже обычной ссоры в песочнице.
Дни Чонгука слились в бесконечный серый марафон. Он вставал в шесть утра, шел на пары в университет, слушал лекции по макроэкономике, вычерчивал графики, отвечал профессорам идеальным, безукоризненным тоном. Сокурсники обходили его стороной — от обычно сдержанного и вежливого альфы теперь исходила такая тяжелая, подавляющая волна темного кедрового феромона, что омеги на потоке инстинктивно опускали глаза, а альфы старались не пересекаться с ним взглядами. Даже Тэхен, попытавшийся в среду заговорить о новом проекте, лишь испуганно отступил, уловив в глазах Чонгука смертоносный, предупреждающий блеск.
По вечерам Чонгук возвращался в пустую квартиру, где каждый угол кричал о Чимине. Вот забытая на тумбочке заколка для светлой челки. Вот недопитый тюбик карамельного блеска для губ. Вот недорисованный альбом на подоконнике. Альфа методично готовил себе простой ужин, заставлял себя съесть половину, а затем садился за учебники и зубрил до трех часов ночи, пока буквы не начинали плыть перед глазами — только бы не оставаться наедине с тишиной.
Он держал удар. Но на седьмой день тишина взорвалась.
В субботу, около полуночи, когда за окном выла очередная метель, телефон на столе завибрировал. На экране вспыхнула фотография — смеющийся Чимин с перепачканным мороженым носом.
Пальцы Чонгука дрогнули. Он выждал три удара сердца, беря эмоции в железные тиски, и провел по экрану:
– Слушаю.
Из динамика не донеслось ни приветствия, ни привычных колкостей. Только судорожный, рваный вдох, а следом — поток безудержных, горьких, надрывных рыданий, от которых у Чонгука мгновенно перехватило дыхание.
– Чонгук-а... – Чимин не говорил, он стонал в трубку, давясь собственными слезами. – Чонгук-и, пожалуйста...
– Чимин, – голос альфы прозвучал глухо, хотя внутри всё ходило ходуном.
– Пожалуйста, забери меня! – закричал омега, и было слышно, как он захлебывается воздухом, как бьется о подушку на том конце провода. – Я больше не могу здесь! Мне так плохо, Чонгук-а! В моей комнате холодно, тут всё чужое, я не могу спать без тебя! Мама заставляет меня есть суп, а я не хочу, меня тошнит от всего! Чонгук-и, я умру, если ты меня не заберешь, слышишь?!
Чонгук зажмурился так сильно, что перед глазами поплыли красные круги. Его рука, сжимавшая трубку, побелела от напряжения.
– Чимини, успокойся. Дыши.
– Я не хочу дышать! – в истерике рыдал Чимин. – Я хочу к тебе! Я куплю билет на первый утренний поезд! Я приеду, я упаду перед тобой на колени, я вымою всю квартиру, я буду делать всё, что ты скажешь! Только позволь мне вернуться! Пожалуйста, Чонгук-а, скажи, что я могу приехать домой... Скажи, что ты ждешь меня...
Слова Чимина жгли каленым железом. Омега был сломлен, растоптан разлукой, он умолял о пощаде. Каждая клеточка альфы кричала: «Скажи да! Скажи, чтобы он бежал на вокзал прямо сейчас! Прижми его к себе и никогда больше не отпускай!»
Но Чонгук слышал в этом плаче только одно: слепую детскую панику. Чимин всё еще не понял сути. Он умолял вернуть его в теплое гнездо, готов был стать послушной куклой, лишь бы избавиться от одиночества. Он бежал от ответственности обратно под крыло альфы.
– Нет, – с нечеловеческим усилием выговорил Чонгук.
В трубке повисла мертвая, оцепеневшая тишина. Всхлипы мгновенно оборвались.
– Ч-что?.. – прошептал Чимин, не веря своим ушам.
– Нет, Чимин, – повторил Чонгук, и этот спокойный, размеренный приговор дался ему тяжелее, чем если бы ему вырывали ребра наживую. – Ты останешься в Пусане.
– Ты... ты не любишь меня? – голос омеги сорвался на комариный писк, полный первобытного ужаса. – Ты правда выгнал меня навсегда?..
– Я люблю тебя больше жизни, персик, – тихо ответил Чонгук, глядя в темное окно. – Но ты не вернешься сюда, чтобы снова стать моим маленьким пленником. Если ты приедешь сейчас — ничего не изменится. Ты снова бросишь краски. Снова начнешь чахнуть от скуки. Сиди дома, Чимин. Думай.
– Чонгук, умоляю!..
Альфа сбросил вызов.
Он отшвырнул телефон на диван, согнулся пополам, упираясь локтями в колени, и глухо, по-звериному зарычал в пустоту темной комнаты. Его ломало. Физически, до тошноты, до ноющей боли во всех костях. Он только что растоптал собственного омегу, нанес ему глубочайшую рану — ради его же будущего блага.
***
Прошла еще одна неделя.
И эта неделя едва не стоила Чонгуку рассудка. Тоска навалилась с такой сокрушительной силой, что дышать стало физически тяжело. Его собственный кедровый запах почти выветрился из квартиры, сменившись безликой пылью. Он не мог спать: стоило закрыть глаза, как перед ним вставало лицо Чимина — бледное, со слипшимися от слез ресницами, и его отчаянный крик: «Чонгук-и, забери меня!»
Чонгук похудел, его точеные скулы стали пугающе острыми, а взгляд приобрел опасную, хищную глубину. Он перестал понимать, кто кого наказывает: он Чимина или сам себя.
В следующий четверг альфа не выдержал.
Он сидел на лекции по международной торговле, автоматически выводя конспект в тетради, когда ручка внезапно замерла над листом. Хватит. Урок затянулся. Две недели для капризного, домашнего Чимина были сродни двум годам ссылки. Если перегнуть палку еще сильнее — тонкая струна омежьей души просто лопнет.
Чонгук закрыл тетрадь прямо посреди лекции, встал из-за стола под удивленный взгляд профессора, молча накинул пальто и вышел из аудитории.
Спустившись в заснеженный внутренний двор университета, он достал телефон и набрал номер матери Чимина.
– Чонгук-а? – мягкий, женский голос звучал бесконечно грустно. – Здравствуй, милый.
– Здравствуйте, госпожа Пак, – Чонгук выдохнул густое облако пара в морозный воздух. – Как он?
Женщина тихо вздохнула:
– Плохо, Чонгук. Не выходит из комнаты. Почти ничего не ест, похудел — одни глазищи остались. Но... знаешь, он три дня назад достал свой старый этюдник. Сидит у окна и рисует с утра до ночи. Нас не подпускает, но я видела — там акварели. Много акварелей. И всё про Сеул.
Что-то теплое, огромное и спасительное сжало сердце альфы. Нарисовал. Сам. Без понуканий и угроз.
– Соберите его вещи, – твердо произнес Чонгук. – Купите билет на завтрашний утренний экспресс. Отправьте его обратно ко мне.
– Он боится, сынок. Он думает, что ты его ненавидишь.
– Я встречу его, – Чонгук едва заметно улыбнулся кончиками губ, и эта улыбка вернула его лицу жизнь. – Просто посадите его в поезд.
***
В пятницу в полдень поезд из Пусана с глухим шипением пневматических тормозов замер у платформы Сеульского вокзала.
Среди толпы пассажиров Чимин выглядел совсем потерянным. Он кутался в свое широкое бежевое пальто, спрятав шею в вязаный шарф Чонгука, который не снимал все эти дни, потому что в нем еще теплились крошечные молекулы родного кедра. Лицо омеги было бледным, под глазами залегли синяки, но во взгляде больше не было детской спеси. В нем появилась тихая, взрослая решимость.
В руках Чимин сжимал не просто чемодан — на его плече висел тяжелый кожаный планшет со свежими, еще пахнущими фиксажем работами.
Родители не сказали ему, что Чонгук позвонил. Отец просто вручил ему билет и произнес: «Езжай. Ты должен довести дело до конца».
Чимин был уверен: Чонгук не ждет его дома. Чимин думал, что если он придет в их квартиру — дверь будет заперта. Поэтому омега принял решение, которое окончательно перечеркнуло его детство: он не поехал на съемную квартиру. Он поймал такси и назвал водителю адрес Академии искусств.
Он собирался упасть на колени перед деканом. Он собирался унижаться, молить о шансе пересдать экзамены весной, поклясться, что будет мыть полы в мастерских — лишь бы получить бумагу о том, что он снова студент. Только с этой бумагой в руках он имел право постучать в дверь Чонгука и сказать: «Посмотри на меня. Я больше не бесполезный. Я достоин быть твоим омегой».
Ветер безжалостно хлестал по щекам, когда Чимин взбежал по каменным ступеням Академии. Внутри пахло привычным скипидаром и мокрой шерстью. Сердце омеги колотилось в горле, готовое выскочить наружу.
Он нашел нужную дверь на третьем этаже. Табличка «Деканат факультета анимации и станковой графики».
Чимин глубоко вздохнул, вытер вспотевшие ладони о пальто и робко постучал.
– Войдите, – раздался сухой старческий голос.
Чимин толкнул дверь. Пожилой декан, профессор Кан, сидел за массивным дубовым столом, просматривая ведомости поверх очков в роговой оправе. Увидев Чимина, он слегка приподнял седые брови.
– А, Пак Чимин. Явился. А я думал, ты уже на полпути в Европу или где вы там скрываетесь.
Чимин сжал ремень планшета так, что побелели пальцы, шагнул вперед и низко, согнувшись почти до самого пола, поклонился:
– Профессор Кан... Простите меня! Умоляю вас, выслушайте! Я знаю, что нарушил все правила, я пропустил аттестацию, я вел себя недопустимо! Но я привез работы! – Чимин лихорадочно расстегнул молнию планшета, выкладывая на край стола стопку плотных акварельных листов. – Здесь серия городских пейзажей, я рисовал всю неделю без сна! Пожалуйста, аннулируйте приказ об отчислении! Дайте мне шанс сдать долги экстерном! Я сделаю всё, что прикажете!
Профессор Кан молча смотрел на запыхавшегося, дрожащего омегу. Затем он медленно снял очки, положил их на бумаги и тяжело покачал головой.
– Пак Чимин, ты совсем дурак или только притворяешься?
Чимин замер. Сердце оборвалось и полетело в ледяную пропасть.
– Ч-что?..
– Какое отчисление? – профессор придвинул к себе толстую зеленую папку с надписью «Личные дела студентов первого курса». – Какой приказ?
Чимин моргнул, его губы задрожали:
– Но... мне пришло уведомление... Две недели назад... За систематические прогулы...
– Уведомление было выписано, это верно, – спокойно ответил декан, открывая папку и постукивая пальцем по плотному гербовому бланку с круглой печатью. – Но приказ в силу не вступил. Две недели назад, в ту самую субботу, когда ты должен был быть здесь, в мой кабинет пришел твой альфа. Чон Чонгук, если я не ошибаюсь.
У Чимина подкосились ноги. Воздух застрял в легких.
– Ч-Чонгук?..
– Именно, – старик усмехнулся в усы, и в его строгих глазах промелькнуло несвойственное ему тепло. – Этот мальчишка просидел у меня три часа. Предоставил медицинские справки о твоем нервном истощении, поручительство из своего университета, оплатил административную пошлину за переоформление документов и подписал обязательство курировать твою самостоятельную практику. Он официально оформил тебе академический отпуск по состоянию здоровья до начала весеннего семестра. С полным сохранением бюджетного места.
Комната перед глазами Чимина поплыла. Стены, заставленные гипсовыми бюстами, портреты мастеров на стенах, строгий стол декана — всё закружилось в безумном вихре.
– Он... он взял для меня академ?.. – одними губами прошептал Чимин.
– Он сказал, – продолжил профессор Кан, внимательно глядя на побелевшего омегу, – что у тебя редкий, хрупкий талант, но тебе нужно время, чтобы повзрослеть и справиться с кризисом. Он поручился за тебя собственным именем. И предупредил, что если к февралю ты не вернешься с готовым портфолио — он лично заберет твои документы.
Декан опустил взгляд на разложенные Чимином акварели. Пожилые пальцы осторожно перевернули один лист, затем второй. Профессор долго разглядывал пронзительные, холодные сеульские улицы, сквозь лед которых пробивались крошечные золотые огни — мазки были живыми, зрелыми, полными тоски и невероятной любви.
– А мальчишка-то был прав, – негромко произнес Кан. – Ты вырос, Пак. Работы великолепные. Свободен. Жду тебя на занятиях первого февраля. Иди к нему.
Чимин даже не помнил, как выбежал из деканата.
Слезы застилали глаза, превращая коридоры Академии в сплошное белое пятно. Он несся вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, едва не выронив планшет.
Чонгук не предавал его. Чонгук не выгонял его на улицу. Чонгук постелил ему соломку еще до того, как захлопнулась дверь поезда. Его строгий, справедливый, идеальный альфа защитил его будущее даже тогда, когда Чимин собственными руками пытался его разрушить. Он дал Чимину почувствовать вкус потери, но не позволил ему упасть на дно.
Чимин вылетел на улицу, поймал такси и закричал водителю адрес их дома, захлебываясь рыданиями.
***
Ключ в замке повернулся с тихим щелчком.
Чимин толкнул дверь и замер на пороге.
В квартире пахло домом. Пахло нагретым деревом, свежезаваренным персиковым чаем и тем самым глубоким, пьянящим кедром, без которого Чимин не мог дышать.
В прихожей стояли начищенные до блеска ботинки Чонгука.
Чимин сбросил обувь, бросил планшет прямо на коврик и на негнущихся ногах прошел в гостиную.
Чонгук стоял у распахнутого балкона, спиной к нему. На нем были простые черные домашние штаны и тонкий серый лонгслив, обтягивающий мощные плечи. Услышав шаги, альфа медленно обернулся.
Его лицо было осунувшимся, темные глаза смотрели устало, но в глубине зрачков уже разгоралось то самое безграничное, всепрощающее пламя, которое Чимин знал с пяти лет.
– Ты опоздал, – тихо произнес Чонгук своим низким, бархатным голосом. – Твой поезд прибыл сорок минут назад. Я уже собирался ехать на вокзал искать тебя.
Чимин не ответил.
Он издал сдавленный, дикий звук, похожий на крик раненого зверька, сорвался с места и на полной скорости врезался в грудь альфы.
Чонгук покачнулся, но устоял на ногах, мгновенно подхватывая Чимина под бедра и прижимая к себе. Тонкие руки омеги судорожно, мертвой хваткой обвились вокруг шеи альфы, пальцы впились в темные волосы на затылке. Чимин прижался мокрым лицом к яремной впадинке Чонгука, туда, где бешено пульсировала жилка, и зарыдал в голос — громко, безудержно, выплескивая всю боль, весь страх и всю вину прошедших двух недель.
– Ты знал... – давясь слезами, кричал Чимин прямо в горячую кожу. – Ты всё время знал! Ты спас меня! Чонгук-а! Ты спас меня, а я... я наговорил тебе столько гадостей! Я сказал, что ненавижу тебя!
Чонгук молчал. Его сильные руки смыкались на талии и спине Чимина железным замком, вдавливая хрупкое тело в себя, словно пытаясь срастить их обратно в единое целое. Запах кедра взорвался в комнате с сокрушительной, первобытной мощью, смывая последние следы холода и одиночества. Альфа зарылся лицом в светлые, пахнущие морозом волосы Чимина, глубоко, судорожно вдыхая родной аромат карамельного персика.
– Чимини... – глухо выдохнул Чонгук, и Чимин почувствовал, как по его собственной шее скатилась горячая, обжигающая капля. Чонгук плакал. – Мой глупый, упрямый персик...
– Прости меня! – Чимин отстранился, его заплаканное лицо было совсем близко, пухлые губы дрожали. Он оглаживал мокрыми пальцами острые скулы альфы, целовал его веки, его лоб, его щеки. – Я всё понял, Чонгук-и! Я клянусь тебе, я всё понял! Я буду учиться, я сдам все просмотры в феврале, я больше никогда в жизни не сбегу! Только не отсылай меня больше... Никогда не отсылай! Я чуть не умер там без тебя...
– Я больше никогда тебя не отпущу, – Чонгук перехватил его лицо своими широкими, горячими ладонями, заставляя замереть. Темные глаза альфы горели такой неистовой, всепоглощающей любовью, что у Чимина перехватило дыхание. – Слышишь меня? Никогда. Ты прошел этот урок. Ты доказал мне, что умеешь бороться. Теперь ты дома.
Чонгук не дал ему ответить. Он впился в припухшие, соленые от слез губы Чимина глубоким, требовательным, отчаянным поцелуем, запечатывая все прошлые обиды, все разлуки и все страхи. Чимин застонал ему в рот, подаваясь навстречу, полностью растворяясь в этой властной, справедливой силе, которая держала его мир на плаву.
Альфа легко перенес его на кровать, не размыкая объятий, укладывая на мягкое одеяло и накрывая своим тяжелым, надежным телом. Они дышали одним воздухом на двоих, пьянея от возвращенного тепла.
– Я нарисовал Сеул, – шептал Чимин между короткими, жадными поцелуями в челюсть и шею Чонгука. – Профессор Кан видел... Он похвалил меня...
– Я знаю, – Чонгук мягко целовал его заплаканные веки, стирая пальцами мокрые дорожки. – Я всегда знал, что ты сможешь. Ты мое сокровище, Чимини. Но теперь ты сокровище, у которого есть собственные крылья.
Чимин улыбнулся сквозь остатки слез — счастливо, чисто, без тени прежней ядовитой капризности. Он прижался ухом к широкой груди альфы, слушая ровный, уверенный стук его сердца.
За окном кружила сеульская метель, укрывая город пушистым снежным покрывалом. Но в этой комнате больше не было холода. Здесь пахло кедром и спелыми персиками — ароматом дома, который они наконец-то построили по-настоящему. Вдвоем.