← Назад к обзору

Убей меня

Оскал избалованной нежности

Зал аукционного дома «Кристалл» сиял холодным блеском бриллиантов и фальшивых улыбок. Чон Чонгук сидел в первом ряду, прямой, словно натянутая струна. За прошедшие годы он научился носить свою власть как вторую кожу, и этот черный костюм-тройка казался его доспехом. В его взгляде, устремленном на сцену, не было азарта — лишь холодный расчет. Он пришел сюда не за искусством, а за очередным подтверждением своего статуса.

– Лот номер сорок два, – провозгласил аукционист, указывая на бархатную подушечку. – Колье «Слезы нимфы». Редчайшие голубые бриллианты, платина, ручная работа мастеров восемнадцатого века. Стартовая цена — пять миллионов долларов.

Чонгук лениво поднял табличку.

– Шесть, – коротко бросил он.

– Семь! – раздался звонкий, почти капризный голос с противоположного конца ряда.

Чонгук даже не повернул головы. Он знал этот голос. Пак Чимин. Сын того самого Пака, чью империю Чонгук когда-то едва не стер в порошок, но в этом перевернутом мире Паки процветали, а их единственный наследник считался самым невыносимым омегой во всем Сеуле.

– Десять, – спокойно произнес Чонгук.

– Пятнадцать! – Чимин вскинул свою табличку так резко, что едва не задел соседа.

На этот раз Чонгук всё же скосил глаза. Чимин сидел, закинув ногу на ногу, в вызывающе алом пиджаке на голое тело. Его пухлые губы были растянуты в дерзкой ухмылке, а в прищуренных глазах плясали чертята. Он не просто торговался за колье — он играл. Он провоцировал альфу, чья репутация ледяного короля была известна каждому.

Чонгук почувствовал знакомое раздражение, но вместе с ним — странный укол любопытства. Этот омега не пах страхом, как Тэхён. От Чимина исходил дерзкий, почти наглый аромат спелого персика с острой ноткой чили.

– Двадцать, – Чонгук снова поднял табличку, глядя прямо перед собой.

– Двадцать пять! – Чимин подался вперед, буквально излучая азарт. – Ну же, господин Чон, неужели это ваш предел?

В зале повисла тишина. Все ждали, когда Чонгук нанесет сокрушительный удар, подняв цену до небес. Но Чонгук вдруг почувствовал, как напряжение в его плечах сменяется чем-то похожим на скуку. Или на желание посмотреть, что будет дальше, если он нарушит правила.

Он медленно опустил табличку и едва заметно улыбнулся — одними уголками губ.

– Колье ваше, господин Пак. Уступаю.

Аукционист трижды ударил молотком, закрепляя сделку. Чимин замер. Его триумфальная ухмылка на мгновение дрогнула. Он ожидал долгой битвы, ожидал, что Чонгук будет давить его своим авторитетом, но альфа просто… сдался?

– Ты это серьезно? – Чимин громко прошептал, когда официальная часть закончилась и гости начали расходиться к фуршетным столам.

Омега преградил Чонгуку путь, сложив руки на груди. Вблизи он казался еще более миниатюрным, но его энергия заполняла всё пространство вокруг.

– Я всегда серьезен, – Чонгук окинул его оценивающим взглядом. – Вам так хотелось это украшение, Чимин-щи. Было бы жестоко лишать ребенка новой игрушки.

– Ребенка? – Чимин сузил глаза, и его запах персика стал более терпким. – Ты только что назвал меня ребенком? Да я за это колье отдал бюджет небольшого города!

– Именно, – Чонгук сделал шаг вперед, вторгаясь в личное пространство омеги. – Вы совершили крайне невыгодную сделку ради минутного каприза. Это и есть поведение ребенка. Хорошего вечера.

Он прошел мимо, оставив Чимина стоять посреди зала с пылающими щеками. Омега смотрел ему в спину, и внутри него закипало что-то новое. Его всю жизнь баловали, ему потакали, его боялись. Но никто и никогда не смотрел на него так — как на досадную, но любопытную помеху.

– Ты еще пожалеешь об этом, Чон Чонгук, – прошептал Чимин, и его губы снова растянулись в ухмылке, только теперь она была хищной.

На следующее утро Чонгук сидел в своем офисе, погруженный в графики слияния корпораций. Его утро всегда начиналось в шесть, с крепкого кофе и тишины. Но сегодня тишина была вероломно нарушена.

– Господин Чон, к вам посетитель, – голос секретаря по селектору звучал растерянно. – Он говорит, что у него назначено, но в графике...

Дверь распахнулась раньше, чем Чонгук успел ответить. В кабинет вплыл Чимин, сияя как начищенный медяк. На нем были обтягивающие кожаные брюки и полупрозрачная рубашка. В руках он держал стильный ланч-бокс.

– Доброе утро, угрюмый альфа! – Чимин бесцеремонно уселся на край массивного стола Чонгука, отодвигая в сторону папку с отчетами. – Я подумал, что ты выглядишь так, будто питаешься исключительно чужими надеждами и черным кофе. Поэтому принес тебе обед.

Чонгук медленно поднял голову, откладывая ручку.

– Пак Чимин. Как вы сюда попали?

– О, твоя охрана очень милая, – Чимин подмигнул и начал открывать контейнеры. – Достаточно было сказать, что я твоя новая головная боль. Они сразу поняли, что меня лучше пропустить.

– Уходите, – холодно сказал Чонгук. – У меня через десять минут совещание.

– Совещание подождет, – Чимин подцепил палочками кусочек маринованной говядины и протянул его к губам Чонгука. – А вот этот пульгоги — нет. Мой повар готовил его всё утро. Давай, открывай рот, или я начну петь. Поверь, ты не хочешь слышать, как я пою в закрытом помещении.

Чонгук смотрел на кусочек мяса, затем на Чимина. В голове всплывали обрывки воспоминаний о Тэхёне — о его покорности, о его тихом плаче. Чимин был полной противоположностью. Он был ярким, шумным и совершенно не боялся смерти.

– Вы ненормальный, – констатировал Чонгук, но мясо всё же взял.

– Я просто знаю, чего хочу, – Чимин довольно замурлыкал, наблюдая, как альфа жует. – А хочу я видеть, как ты злишься. У тебя тогда так забавно дергается жилка на виске. Это ужасно сексуально.

Чонгук едва не подавился.

– Вон. Из. Кабинета.

– Ой, жилка дернулась! – Чимин радостно захлопал в ладоши. – Ладно, ладно, ухожу. Но завтра я принесу кимчи. Тебе нужно больше остроты в жизни, Чонгук-и.

С этого дня жизнь Чонгука превратилась в осаду. Чимин приходил каждый день. Иногда он приносил еду, иногда — нелепые подарки вроде кактуса, который назвал «Мини-Чонгуком», потому что он такой же колючий и бесполезный в быту. Он врывался на важные звонки, критиковал галстуки Чонгука и однажды даже переставил мебель в его приемной, заявив, что «фэншуй здесь просто отвратительный».

Чонгук злился. Он кричал, вызывал охрану, угрожал разорить семью Пак. Но Чимин лишь смеялся, закидывал голову и смотрел на него своими сияющими глазами. Его не пугал гнев альфы. Напротив, он словно подпитывался им.

– Почему ты это делаешь? – спросил Чонгук однажды, когда Чимин в очередной раз разложил свой обед прямо на его чертежах. – Зачем тебе я? Ты можешь получить любого альфу в этом городе. Любого, кто будет носить тебя на руках и потакать твоим капризам.

Чимин на мгновение перестал жевать. Его лицо стало непривычно серьезным.

– Потому что они все — скучные, – тихо сказал он. – Они видят во мне только омегу с деньгами отца. Они соглашаются со всем, что я говорю. С ними я чувствую себя… как в музее. Красивый экспонат за стеклом. А ты…

Чимин спрыгнул со стола и подошел к Чонгуку вплотную. Он положил ладони на его грудь, чувствуя, как быстро бьется сердце альфы.

– Ты смотришь на меня и видишь человека, который тебя бесит. Ты со мной настоящий. Ты не боишься меня обидеть, не боишься быть грубым. С тобой я чувствую, что я жив.

Чонгук посмотрел на него сверху вниз. В нос ударил запах персика — сейчас он был мягким, обволакивающим, почти нежным. Впервые за долгое время Чонгук не почувствовал тени прошлого. Тэхён был его болью, его виной, его сломанным крылом.

Чимин был его вызовом. Его живым, пульсирующим настоящим.

– Ты избалованный, невыносимый мальчишка, – прошептал Чонгук, накрывая ладони Чимина своими.

– Знаю, – Чимин приподнялся на цыпочки, его дыхание коснулось губ Чонгука. – Но я — единственный, кто приносит тебе обеды, когда ты забываешь дышать от своей работы.

Чонгук не выдержал. Он резко притянул Чимина к себе, сминая его губы в требовательном, почти яростном поцелуе. Это не было похоже на те осторожные прикосновения, что были раньше. Это была битва, столкновение двух стихий.

Чимин ответил с такой же страстью, запуская пальцы в волосы альфы. Он победно промычал в поцелуй — он добился своего. Он пробил ледяную корку, за которой Чонгук прятался годами.

Когда они отстранились друг от друга, оба тяжело дышали. Чимин выглядел растрепанным и совершенно счастливым.

– Ну вот, – омега поправил рубашку, хитро прищурившись. – А ты говорил — уходи.

– Я всё еще считаю, что тебе нужно уйти, – Чонгук попытался вернуть себе суровый вид, но его глаза выдавали его. – У меня через пять минут отчет перед советом директоров.

– Ладно-ладно, ухожу, – Чимин подхватил свой пустой ланч-бокс. – Но завтра на обед будут роллы. И даже не думай запирать дверь, Чонгук-и. Я всё равно найду способ войти.

Когда дверь за Чимином закрылась, Чонгук еще долго стоял, глядя на пустой стол. На чертеже осталось небольшое масляное пятно от соуса, но он поймал себя на мысли, что это его совсем не злит.

Он подошел к окну, глядя на город. Прошлое всё еще было там, в глубине его памяти — багряный закат, жасминовые лепестки и тишина. Но теперь эта тишина была нарушена наглым, персиковым смехом.

Чонгук сел в кресло и открыл папку. Впервые за много лет он не чувствовал себя машиной. Он чувствовал себя человеком, у которого завтра будет очень острый обед и очень шумный посетитель. И, пожалуй, это было именно то, что ему было нужно, чтобы окончательно вернуться к жизни.

– Избалованный омега, – прошептал он, и на его лице впервые за долгое время появилась настоящая, теплая улыбка.

История Кима и Чона закончилась трагедией. Но история Чона и Пака только начиналась — громкая, неправильная, полная споров и битой посуды, но абсолютно живая. И в этом перевернутом мире это было высшим проявлением справедливости.