← Назад к обзору

Удачный день

Парижский излом и бархатные путы Монмартра

Париж встретил нас не романтичным шепотом аккордеона, а серым, давящим небом и пронизывающим ветром, который гнал палую листву вдоль Сены. Но внутри нашего номера в отеле «Le Meurice» царила атмосфера, способная расплавить даже арктические льды. Скарлетт, едва переступив порог, отшвырнула в сторону свои дизайнерские туфли и, не оборачиваясь, направилась к огромному зеркалу, занимавшему почти всю стену напротив кровати с балдахином.

– Этот город слишком долго притворялся колыбелью любви, – она медленно стянула с плеч пальто, позволяя ему упасть на ковер бесформенной кучей. – На самом деле Париж — это город порока, скрытого под слоями пудры и кружев. И я намерена содрать эту пудру до самого основания.

Она обернулась. На ней было черное шелковое платье-комбинация, которое при каждом движении подчеркивало отсутствие белья. Скарлетт выглядела уставшей после переезда из Вены, но в её глазах, обрамленных подтекшей тушью, горел тот самый нездоровый, притягательный блеск, который я научился узнавать с полувзгляда.

– Подойди ко мне, – прошептала она, и её голос, охрипший от холодного воздуха, прозвучал как приказ.

Я подошел, чувствуя, как напряжение в комнате становится почти осязаемым. Скарлетт схватила мои руки и положила их себе на талию, прижимаясь спиной к моему животу. Мы оба смотрели в зеркало.

– Посмотри на нас, – её дыхание участилось, оставляя легкий пар на зеркальной поверхности. – Мы выглядим как герои нуарного фильма, которые только что совершили идеальное преступление. И знаешь, в чем оно заключается? В том, что нам плевать на всё, кроме этого момента.

Она резко развернулась в моих руках, и её пухлые губы накрыли мои. Поцелуй был агрессивным, с привкусом дорогого красного вина, которое она успела пригубить еще в машине. Её язык действовал бесцеремонно, исследуя мой рот с той же жадностью, с какой она исследовала жизнь.

– Я хочу, чтобы ты сделал это здесь, – она отстранилась, тяжело дыша и указывая на тяжелое антикварное кресло с бархатной обивкой. – Сядь.

Я повиновался, не сводя с неё глаз. Скарлетт опустилась на колени передо мной, и её движения были лишены даже намека на голливудскую грацию — это была чистая, концентрированная похоть. Она расстегнула мою ширинку с ловкостью, которая каждый раз заставляла меня задаваться вопросом, сколько раз она практиковала это движение.

– Соскучился по своей извращенке? – она усмехнулась, глядя на меня снизу вверх. Её глаза блестели от предвкушения. – В Вене мы были слишком… официальными. Здесь я хочу быть просто твоей дыркой.

Она не стала ждать ответа. Её губы сомкнулись на мне, и я откинул голову на спинку кресла, впиваясь пальцами в бархатные подлокотники. Скарлетт была мастером: она использовала не только рот, но и руки, создавая невероятное давление, чередуя глубокие заглоты с легкими, дразнящими касаниями языка. Она сосала жадно, с характерным звуком, который в тишине номера казался оглушительным.

– Нравится, да? – она на секунду прервалась, слизывая смазку с губ и одарив меня своим фирменным порочным взглядом. – Я чувствую, как твой пульс бьется прямо у меня в горле. Это лучшее признание в любви, которое я когда-либо слышала.

Она снова принялась за дело, ускоряя темп. Её ладони сжимали мои бедра, а голова двигалась ритмично и уверенно. Когда я почувствовал, что предел близок, она резко остановилась, не давая мне закончить.

– Нет-нет, ковбой, – она поднялась, потираясь своей грудью о мои колени. – Мы только начали. Я хочу, чтобы ты взял меня так, как берут уличных девок в подворотнях Монмартра. Грязно. Безжалостно.

Она потащила меня к кровати, но не уложила на нее, а заставила встать рядом. Скарлетт оперлась руками о край высокого матраса, выгибая спину так, что цепочка на её талии натянулась, подчеркивая идеальный изгиб бедер.

– Давай, – прохрипела она, оглядываясь через плечо. – Входи в меня. Я хочу чувствовать, как ты разрываешь это парижское притворство.

Я вошел в неё одним мощным движением. Скарлетт издала громкий, гортанный крик, который, уверен, услышали даже в соседнем номере. Она была невероятно горячей и влажной, её мышцы инстинктивно сжимались вокруг меня, требуя большего. Я начал двигаться в жестком, почти механическом ритме, задавая темп, от которого кровать начала мерно биться об стену.

– О да! Глубже! – Скарлетт впилась ногтями в простыни, её голос срывался на хрип. – Трахни меня так, чтобы я завтра не могла стоять на этих гребаных каблуках! Расскажи мне, какая я грязная! Ну же!

Её бесстыдство всегда заводило меня больше, чем сама физическая близость. Скарлетт Йоханссон, которую боготворили миллионы, сейчас требовала от меня самых грязных слов и самых жестких действий. Я схватил её за волосы, оттягивая голову назад, и она лишь сильнее выгнулась навстречу моим толчкам.

– Ты… ты просто ненасытная сука, – выдохнул я ей в ухо, сжимая её бедра так, что на них наверняка останутся синяки.

– Именно! – она засмеялась, и в этом смехе было столько первобытной радости, что у меня по спине пробежал холодок. – Я — твоя сука! И я хочу, чтобы ты кончил в меня так, чтобы я чувствовала тебя до самого утра!

Мы сменили позу. Теперь она лежала на спине, закинув ноги мне на плечи. Зеркальный потолок отражал каждое наше движение, превращая секс в бесконечную галерею тел, сплетенных в экстазе. Скарлетт смотрела вверх, на наше отражение, и её лицо было маской чистого наслаждения.

– Посмотри на нас, – прошептала она, ловя мой взгляд в зеркале. – Это и есть искусство. Не то, что висит в Лувре, а это… пот, стоны и полная потеря контроля.

Она ускорилась, её грудь ритмично подпрыгивала, и я не мог оторвать взгляда от этой картины. В какой-то момент она замерла, её тело напряглось, и она закричала, запрокинув голову. Это был долгий, надрывный оргазм, который, казалось, выжал из неё все силы. Она рухнула на подушки, тяжело дыша и мелко дрожа.

Спустя несколько минут Скарлетт лениво потянулась за сигаретой, лежавшей на прикроватной тумбочке.

– Знаешь, – начала она, выпуская струю дыма в сторону зеркального потолка, – в Париже принято завтракать круассанами и кофе. Но я думаю, что завтра мы позавтракаем еще одним раундом. У меня в чемодане есть пара наручников с меховой подкладкой… специально для «города любви».

– Ты когда-нибудь устаешь от этого? – я лег рядом, проводя рукой по её влажной коже.

– От жизни — да. От тебя и этого безумия — никогда, – она повернулась ко мне, и её взгляд стал неожиданно серьезным. – Ты — мой единственный способ не сойти с ума в этом мире фальшивых улыбок. Ты даешь мне возможность быть настоящей. Грязной, порочной, извращенной… но настоящей.

Она придвинулась ближе, кладя голову мне на грудь.

– Завтра у меня фотосессия для «Vogue». Я буду стоять в платье за сто тысяч евро и смотреть в камеру с загадочным видом. И никто, слышишь, никто не догадается, что у меня под этим платьем всё еще горит кожа от твоих рук. И это знание… оно делает меня сильнее любой кинопремии.

– Ты опасная женщина, Скарлетт, – я поцеловал её в макушку, вдыхая запах её волос, в который теперь примешался запах секса.

– Я — лучшая ошибка в твоей жизни, – она закрыла глаза. – А теперь спи. Нам нужны силы. Завтра мы идем в один закрытый клуб в подвалах Сен-Жермен. Говорят, там практикуют вещи, от которых даже у меня краснеют уши. Хочу проверить, так ли это.

Я закрыл глаза, слушая мерное дыхание женщины, которая перевернула мой мир с ног на голову. Париж за окном продолжал жить своей жизнью, но здесь, в полумраке номера, существовала только наша личная вселенная, где не было правил, кроме одного: быть честными в своей похоти.

Утром солнечный луч пробился сквозь тяжелые шторы, освещая раскиданную одежду и пустую бутылку вина. Скарлетт уже не спала. Она сидела на краю кровати, полностью обнаженная, и задумчиво рассматривала синяк на своем бедре.

– Идеально, – пробормотала она, заметив, что я проснулся. – Это будет мой любимый аксессуар на сегодняшний день.

– Ты сумасшедшая, – улыбнулся я, потягиваясь.

– Я актриса, дорогой. Мы все немного не в себе, – она подошла к окну и резко раздвинула шторы, заливая комнату светом. – Посмотри на этот город. Он ждет, когда мы его оскверним.

Она обернулась, и я увидел, что она уже держит в руках те самые наручники.

– Но сначала… – она хитро прищурилась, – я хочу, чтобы ты пристегнул меня к изголовью и доказал, что вчерашний вечер не был случайностью. У нас есть ровно час до приезда визажиста. Используй его с умом.

Я поднялся с кровати, чувствуя, как новая волна желания накрывает меня. Скарлетт Йоханссон была стихией, которую невозможно было обуздать, но которой можно было подчиниться, сгорая в её огне.

– Мотор, Скарлетт, – сказал я, защелкивая первый наручник на её тонком запястье.

– Снимаем одним дублем, – прошептала она, закусывая губу. – И не смей останавливаться, пока я не попрошу пощады. Хотя ты же знаешь… я никогда её не прошу.

И в этом была вся она. Непокоренная, развратная и абсолютно свободная в своем безумии. Наше европейское турне продолжалось, и Париж был лишь очередной остановкой на пути к полному освобождению от оков реальности.