← Назад к обзору

ухх

Черный шелк и вишневый яд

Шум вечеринки в загородном доме Рауфа напоминал гул разбуженного улья, в который кто-то щедро плеснул дешевого текилы и включил басы на полную мощность. Воздух, пропитанный смесью дорогих духов, пота и хвойного освежителя, казался липким. Гюля стояла у входа, прислонившись к дверному косяку, и медленно потягивала что-то ярко-синее из пластикового стакана.

Сегодня она не просто пришла. Она совершила диверсию. На ней было черное облегающее платье на тонких лямках, которое заканчивалось ровно там, где начиналось воображение большинства присутствующих парней. Черные волосы, идеально прямые и блестящие, рассыпались по плечам, контрастируя с бледной кожей. Она знала, что выглядит как богиня подземного царства, решившая заглянуть на огонек к смертным, чтобы собрать дань в виде разбитых сердец.

– Гюля, мать твою, ты решила сегодня устроить массовый инфаркт в нашей группе? – Хада подошла к ней, держа в руке стакан с соком. Сама Хада была в привычном стиле, но даже она на мгновение замерла, разглядывая подругу. – Ты же понимаешь, что Иси сейчас либо ослепнет, либо пойдет бить морды всем, кто на тебя посмотрит дольше трех секунд?

– Пусть бьет, – Гюля равнодушно пожала плечом, хотя внутри всё сладко сжалось при упоминании его имени. – Физическая нагрузка полезна для футболистов. К тому же, я пришла сюда развлекаться, а не работать его личным успокоительным.

– Развлекаться, значит? – Хада кивнула в сторону танцпола. – Тогда приготовься. Твой «развлекательный комплекс» только что вошел в здание.

Исмаил появился в сопровождении Рауфа. Он выглядел непривычно расслабленным: широкие светлые джинсы, массивная белая футболка, которая подчеркивала его широкие плечи, и неизменная ухмылка. Но как только его взгляд зацепился за Гюлю, ухмылка сползла с его лица, сменившись выражением, которое Гюля определила как «контролируемая ярость».

Он не подошел сразу. Он замер, рассматривая её так, словно видел впервые — или словно хотел немедленно завернуть её в свою огромную футболку, чтобы спрятать от чужих глаз.

– О, смотрите-ка, – Гюля приподняла стакан, салютуя ему. – Капитан пришел без костылей. Надеюсь, твое равновесие сегодня лучше, чем твоя способность выбирать одежду. Ты выглядишь так, будто ограбил шкаф своего старшего брата-рэпера.

Иси сделал несколько шагов к ней, игнорируя Рауфа, который уже увлеченно что-то шептал Хаде. Он остановился так близко, что Гюля почувствовала запах его парфюма — холодный цитрус и кедр.

– А ты, я смотрю, решила сэкономить на ткани, – процедил он, и его голос вибрировал от напряжения. – Гюля, ты вообще в курсе, что в этом доме сегодня человек пятьдесят, и у половины из них гормоны зашкаливают?

– Какая забота о ближних, Иси, – она сделала глоток, не сводя с него глаз. – Тебя пугает, что кто-то может увидеть чуть больше моих коленей? Или тебя пугает, что ты сам не можешь перестать на них пялиться?

– Я не пялюсь, – соврал он, хотя его взгляд снова предательски скользнул по изгибу её бедра. – Я просто констатирую факт: ты выглядишь... вызывающе.

– Вызывающе? – Гюля шагнула еще ближе, так что край её платья коснулся его джинсов. – Я вызываю тебя на что, Исмаил? На дуэль? Или на очередной раунд нашего «мы друг друга ненавидим, но почему-то постоянно оказываемся в одном углу»?

В этот момент из толпы, как чертик из табакерки, выскочила Марьям. Сегодня она превзошла саму себя: на ней было розовое платье с пышной юбкой, напоминающее пачку балерины-переростка, а на волосах блестели какие-то нелепые заколки со стразами.

– Иси-и-и! – она буквально повисла на его руке, игнорируя Гюлю. – Ты пришел! Пойдем танцевать? Там включили такой классный трек, под него так здорово кружиться!

Марьям мазнула по Гюле взглядом, полным притворного сочувствия.

– Ой, Гюля, ты в черном? Опять? Тебе не кажется, что на вечеринке нужно выглядеть... ну, более жизнерадостно? А то ты как на похороны пришла.

Гюля медленно перевела взгляд на Марьям. В её глазах зажегся тот самый опасный огонек, который Хада называла «режимом уничтожения».

– Марьям, детка, если бы я пришла на похороны твоего вкуса, я бы выбрала что-то более торжественное, – Гюля сладко улыбнулась, поправляя прядь волос. – А черное платье — это классика. Оно подчеркивает то, чего у тебя никогда не будет: элегантность и чувство меры. К тому же, в нем удобнее танцевать так, чтобы у парней не возникало желания подать мне милостыню или спросить, где я потеряла свой детский сад.

– Иси, она опять меня обижает! – Марьям задрожала всем телом, прижимаясь к плечу Исмаила. – Скажи ей!

Исмаил, чьи глаза всё еще были прикованы к Гюле, даже не посмотрел на Марьям. Он мягко, но очень настойчиво освободил свою руку.

– Марьям, иди потанцуй с кем-нибудь другим. У меня сейчас... важный разговор.

– Но Иси!

– Иди, – повторил он тоном, не терпящим возражений.

Когда Марьям, обиженно топая каблучками, скрылась в толпе, Гюля не выдержала и расхохоталась.

– Боже, Иси, ты разбиваешь ей сердце. Ты же знаешь, что розовый цвет выцветает от слез.

– Заткнись, Гюля, – он сделал еще шаг, сокращая расстояние до минимума. – Ты сегодня специально нарываешься.

– А ты сегодня специально такой ревнивый, – парировала она, закидывая голову назад. – Я вижу, как ты дергаешься каждый раз, когда кто-то из парней проходит мимо. Это так мило. Напоминает сторожевого пса, который боится, что у него отнимут кость, которую он сам еще не решил, грызть или нет.

– Я не пес, – прошептал он ей прямо в губы. – И ты — не кость.

– Тогда докажи это, – она подмигнула ему и, резко развернувшись, направилась к импровизированному бару.

Следующий час превратился в туман. Гюля, подстегиваемая ревнивыми взглядами Исмаила и собственной жаждой адреналина, мешала коктейли один за другим. Она танцевала с Хадой, смеялась над шутками Рауфа и демонстративно игнорировала Иси, который стоял у стены, скрестив руки на груди, и не сводил с неё тяжелого взгляда.

К полуночи мир вокруг Гюли начал слегка покачиваться. Текила, смешанная с чем-то вишневым и сладким, ударила в голову, превращая её обычный сарказм в опасное легкомыслие.

– Гюль, может, хватит? – Хада придержала её за локоть, когда Гюля потянулась за очередным стаканом. – Ты уже еле на ногах стоишь.

– Я... я в полном... – Гюля икнула и прислонилась к столу. – Я божественна, Хад. Ты же видишь. Я как... как эта... Афродита. Только в черном.

– Ты как Афродита, которая сейчас упадет в салат, – раздался за спиной низкий голос.

Исмаил подошел к ним, отодвигая Рауфа в сторону. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты так, что желваки ходили ходуном.

– Всё, вечеринка окончена, – он перехватил стакан из её рук и поставил его на стол. – Мы уходим.

– Мы? – Гюля попыталась сфокусировать на нем взгляд. – Кто это «мы», капитан? Я еще не... не дотанцевала.

– Ты уже «дотанцевалась» до того, что на тебя ползала облизывается, – он рывком притянул её к себе, обхватывая за талию. – Рауф, я забираю её. Хада, извини, но твоя подруга сегодня переоценила свои силы.

– Вези её домой, Иси, – Хада вздохнула, сочувственно глядя на Гюлю. – Только аккуратно. Она завтра будет кусаться.

– Она и сейчас кусается, – буркнул Исмаил, когда Гюля попыталась слабо ударить его в плечо.

Он практически вынес её из дома. Ночной воздух ударил в лицо, но не принес трезвости, только усилил головокружение. Иси усадил её на переднее сиденье своей машины, пристегнул ремнем и, захлопнув дверь, сел за руль.

– Ты... ты такой грубый, – пробормотала Гюля, откидывая голову на подголовник. – Иси, ты знал, что ты... ты очень красивый, когда злишься? Как... как грозовая туча. Только с прессом.

Исмаил промолчал, сильнее сжимая руль. Он гнал по ночным улицам так, словно за ним гнались все демоны ада. Когда они подъехали к её дому, он молча вышел, обошел машину и, подхватив её на руки, понес к подъезду.

– У меня есть ключи... – прошептала она, тыча пальцем в сторону своей сумки. – В маленьком... кармашке...

В квартире было тихо и темно. Иси занес её на кухню — единственное место, где горел неяркий свет над плитой. Он не понес её в спальню, словно боясь, что там его самообладание окончательно даст сбой. Вместо этого он посадил её на высокую столешницу.

Гюля сидела, свесив ноги, и глупо улыбалась. Платье задралось еще выше, обнажая стройные бедра, но ей было всё равно. Алкоголь выжег все барьеры.

– Иси... – она потянула его за воротник белой футболки, заставляя наклониться. – Ты всё еще злишься? Из-за платья? Или из-за того, что я... я не Марьям?

– Гюля, замолчи, – он уперся руками в столешницу по обе стороны от её бедер, заключая её в ловушку. – Ты даже не представляешь, как сильно я хочу, чтобы ты сейчас просто замолчала.

– А ты заставь меня, – она вызывюще приподняла подбородок, и её черные волосы разметались по белой ткани его футболки.

Иси не выдержал. Он накрыл её губы своими — жестко, требовательно, выплескивая всю ту ревность и напряжение, что копились в нем весь вечер. Гюля ответила с той же страстью, обхватывая его шею руками и притягивая к себе. Вкус вишневого ликера и текилы смешался с его прохладным дыханием. Это был не поцелуй — это была капитуляция.

Он целовал её так, словно хотел выпить до дна, его руки скользили по её спине, сминая тонкую ткань платья. Гюля стонала ему в губы, чувствуя, как внутри всё плавится.

– Ты моя, – прошептал он, отрываясь от её губ и спускаясь к шее. – Слышишь? Только моя. И ни один придурок в том доме не имел права даже смотреть на тебя так, как они смотрели.

– Я ничья, Иси... – попыталась возразить она, но её голос сорвался на выдох, когда он прикусил мягкую кожу у самого основания шеи.

Он не просто целовал. Он оставлял метку. Гюля почувствовала резкую, почти приятную боль, когда его зубы коснулись кожи, а затем он начал интенсивно засасывать это место, прямо там, где пульсировала вена. Она вцепилась пальцами в его плечи, выгибаясь навстречу.

Через минуту он отстранился. На бледной коже Гюли, прямо под челюстью, расцветало яркое, багровое пятно — клеймо, которое невозможно было скрыть ни волосами, ни воротником.

– Теперь все будут знать, – его голос был хриплым и темным. – Завтра в колледже, Гюля. Все увидят. И Марьям, и Рауф, и каждый урод, который пускал на тебя слюни.

Гюля тяжело дышала, глядя в его потемневшие глаза. Трезвость медленно возвращалась, но вместе с ней приходило и осознание того, что произошло. Она коснулась пальцами горящего следа на шее.

– Ты... ты просто сумасшедший, Исмаил, – прошептала она, но в её голосе не было злости. – Ты понимаешь, что я теперь не смогу носить это платье без шарфа?

– Ты больше вообще не наденешь это платье без моего разрешения, – он снова притянул её к себе, утыкаясь лбом в её лоб. – Я серьезно, Гюля. Я тебя ненавижу за то, что ты со мной делаешь.

– Я тоже тебя ненавижу, – она улыбнулась, и на этот раз в этой улыбке не было сарказма, только горькая, как вишневая косточка, правда. – Но, кажется, твоя футболка мне идет больше, чем это платье.

Иси усмехнулся, и эта усмешка была победной. Он не ушел. Он остался стоять в кольце её ног, прижимая её к себе, пока за окном медленно бледнело ночное небо. Завтра будет скандал. Завтра Хада будет подкалывать её до смерти, а Марьям, вероятно, лопнет от злости. Но сейчас, в тишине кухни, под неярким светом лампы, их вечная война наконец-то нашла свое перемирие.

Метка на её шее горела, как обещание. И Гюля знала, что этот раунд она проиграла — но это было самое приятное поражение в её жизни.