← Назад к обзору

В авиапарке

Пульс мегаполиса и тишина на двоих

– Ты когда-нибудь думал о том, что всё это может исчезнуть в один момент? – Настя не оборачивалась, её голос почти тонул в порывах ветра, который на высоте десятого этажа казался по-хозяйски бесцеремонным. Она стояла у самого края, вцепившись тонкими пальцами в холодный бетон парапета. – Один неверный шаг, одна глупая сторис, один лишний бит — и всё. Пустота.

Марк стоял чуть позади, засунув руки в карманы джинсов. Его кислотная чёлка превратилась в хаотичное месиво, закрывающее глаза, но он не спешил её поправлять. Ему нравилось это ощущение неустроенности.

– Каждый день об этом думаю, – ответил он, подходя ближе. – Моя жизнь — это карточный домик, построенный на вентиляторе. Но знаешь, в чём прикол? Пока вентилятор крутится, домик держится. А когда он остановится, мне уже будет плевать.

Он встал рядом, чувствуя, как плечо Насти касается его руки. От неё всё ещё пахло тем самым «Авиапарком» — смесью фуд-корта, новых вещей и дешёвого пластика, но теперь к этому добавился запах ночного озона.

– Ты кажешься таким уверенным, – она наконец повернула голову. Её макияж немного поплыл: одна из стрелок смазалась, а нарисованное сердечко под глазом стало нечетким, словно таяло. – Но там, внизу... когда ты прижал меня к кафелю... у тебя дрожали пальцы. Это не была уверенность. Это был голод.

Марк усмехнулся, обнажая зубы. В его глазах отражались огни Сити, превращая зрачки в два фосфоресцирующих кристалла.

– Голод — это хорошо, Настя. Голод заставляет двигаться. Если я перестану хотеть — внимания, хайпа, тебя, — я просто сдохну как артист. Ты ведь тоже голодная. Иначе бы не потащилась за мной, рискуя получить по лицу от охраны или стать героиней очередного скандального паблика.

– Я хотела почувствовать, что я живая, – она пожала плечами, и её Куроми на карабине тихо звякнула о пряжку ремня. – В моей жизни всё слишком... серое. Учёба, дом, бесконечные ленты соцсетей, где все такие идеальные и счастливые. А ты — ты как будто вырезан из другой реальности. Рваный, яркий, злой. Я хотела прикоснуться к этому злу.

– Ну и как? – Марк сократил расстояние, заставляя её вжаться спиной в парапет. – Не обожглась?

– Пока только греюсь, – прошептала она, не отводя взгляда.

Он протянул руку и медленно провел большим пальцем по её губе, стирая остатки тинта. Настя замерла, её дыхание стало прерывистым. В этот момент она не казалась той дерзкой девчонкой из торгового центра. Она была просто маленькой, потерянной в огромном городе душой, которая нашла своего проводника.

– Знаешь, – Марк заговорил тише, его голос стал хриплым. – У меня есть сотни тысяч фанатов. Они пишут мне в директ, они караулят у подъезда, они делают татуировки с моим именем. Но никто из них не видел меня таким. Без фильтров. Без сценария.

– Потому что они любят Madk1d, – Настя перехватила его руку, прижимая его ладонь к своей щеке. Её кожа была ледяной. – А я... я увидела Марка. Маленького парня весом в пятьдесят пять килограмм, который прячется за громким басом и септумом в носу.

Он вздрогнул. Эти слова ударили точнее, чем любая критика в сети. Она видела его насквозь, и это одновременно пугало и заводило до дрожи в коленях.

– Ты слишком много на себя берешь, зайка, – он резко притянул её к себе, впиваясь в её губы поцелуем.

Это не было похоже на то, что произошло в туалете. Там была животная искра, вспышка адреналина от риска быть пойманными. Здесь, под открытым небом, поцелуй был глубоким, горьким и каким-то отчаянным. Настя обхватила его шею руками, её кольца царапали его кожу, но он только сильнее прижимал её к себе, словно пытался слиться с ней в одно целое, чтобы перестать чувствовать этот пронизывающий ветер.

Они оторвались друг от друга через вечность. Настя тяжело дышала, её глаза блестели от выступивших слез.

– Пошли вниз, – Марк отстранился, поправляя куртку. – Здесь слишком холодно. Тебя трясет.

– Мне не холодно, – возразила она, но зубы предательски стукнули.

– Не спорь с кумиром, – он усмехнулся, снова надевая маску самоуверенного паяца, но в его жесте, когда он накинул на её плечи свой оверсайз-бомбер, было слишком много настоящей заботы.

Они спустились в машину в полном молчании. В салоне было тепло, пахло кожей и его парфюмом. Марк завел двигатель, но не спешил трогаться. Он смотрел на панель приборов, на которой горели цифры времени. Четыре утра. Время, когда город замирает перед новым прыжком в хаос.

– Куда мы теперь? – тихо спросила Настя, утопая в его огромной куртке. Она выглядела в ней совсем крошечной, почти ребенком.

– Домой к тебе, – бросил он, включая передачу. – Адрес?

Она назвала улицу где-то в спальном районе, на окраине. Марк кивнул. Машина плавно тронулась, выезжая из переулка на пустую магистраль.

– И это всё? – в её голосе послышалось разочарование. – Ты просто отвезешь меня домой, и завтра всё будет как раньше? Ты выложишь новый пост, я поставлю лайк, и мы больше никогда не встретимся?

Марк посмотрел на неё через зеркало заднего вида.

– А ты чего хотела? Свадьбу в прямом эфире? Или чтобы я бросил всё и уехал с тобой в закат на этой тачке? Настя, реальность — это сука. У меня завтра интервью, съемки, репетиция. У тебя — твоя «серая жизнь», которую ты так не любишь.

– Но мы же... – она осеклась.

– Мы перешли черту, – закончил он за неё. – И это было круто. Это было честно. Но если мы попробуем это повторить, всё превратится в обыденность. А я ненавижу обыденность.

Настя отвернулась к окну. По её щеке всё-таки скатилась слеза, оставляя черную дорожку на бледной коже. Она понимала, что он прав. В его мире искренность — это дефицитный товар, который выдается строго дозированно.

– Ты жестокий, Марк, – прошептала она.

– Я настоящий, – отрезал он. – И именно за это ты меня «любишь», разве нет?

Они ехали по спящим районам, мимо бесконечных панелек, в окнах которых иногда вспыхивал свет — кто-то собирался на раннюю смену, кто-то не мог уснуть. Москва казалась огромным монстром, который пережевал их обоих и теперь лениво переваривал.

Когда машина остановилась у типичного многоэтажного дома, Настя не спешила выходить. Она медленно сняла его бомбер и положила его на заднее сиденье.

– Спасибо, – сказала она, открывая дверь. – За то, что не оказался скучным.

– Настя, – позвал он, когда она уже стояла на тротуаре.

Она обернулась.

– Оставь свой номер. Не в директе, а здесь, – он протянул ей свой телефон.

Её глаза расширились. Она быстро набрала цифры и вернула гаджет.

– Не обещаю, что позвоню завтра, – Марк ухмыльнулся, пряча телефон в карман. – Но если мне снова станет тошно от «Авиапарков», я буду знать, кто сможет вытащить из меня Марка.

– Я буду ждать, – она кивнула, и на её лице появилось то самое выражение фанатичной преданности, которое он видел в начале.

Она развернулась и пошла к подъезду, её тяжелые платформы «Демоний» глухо стучали по асфальту. Куроми на сумке весело подпрыгивала, словно празднуя маленькую победу.

Марк смотрел ей вслед, пока дверь подъезда не закрылась. Он достал телефон, открыл список контактов и нашел новую запись. Вместо имени он просто поставил эмодзи черного сердца.

– Ну и чертовщина, – пробормотал он, нажимая на газ.

Машина с ревом сорвалась с места, унося его прочь от спальных районов, обратно в центр, к свету прожекторов, вспышкам камер и миллионам глаз, которые никогда не узнают, что произошло в ту ночь между кумиром поколения и девочкой с нарисованными сердечками под глазами.

Он включил радио. Из колонок лился его собственный голос — дерзкий, самоуверенный, поющий о том, как ему плевать на чувства. Марк поморщился и переключил станцию. Ему хотелось тишины, но тишина была роскошью, которую он сегодня уже исчерпал.

Подъезжая к своему дому, он заметил группу девчонок, которые дежурили у ворот, несмотря на ранний час. Они вскочили, завидев его машину, начали махать руками и доставать телефоны.

Марк вздохнул, поправил септум и натянул на лицо привычную ухмылку.

– Шоу продолжается, – сказал он сам себе, открывая дверь и выходя под прицелы объективов.

Но где-то глубоко внутри, под слоями эпатажа и грима, всё ещё билось то самое странное чувство, которое подарила ему Настя в стерильном туалете торгового центра. Чувство того, что он — не просто шум.

И это было самое опасное, что могло с ним случиться.