← Назад к обзору

в моем сердце только ты

Тихий омут

Переезд в хозяйскую спальню не был отмечен ничем. Ни словами, ни жестами. Однажды вечером Тэхён просто вошел в гостевую комнату, где Чонгук прятался с самого дня свадьбы, молча собрал его немногочисленные вещи и перенес их в свою. В огромное, залитое лунным светом пространство с панорамными окнами, где пахло только им – горьким шоколадом, озоном и властью. Чонгук, как тень, последовал за ним, не смея спросить, не смея возразить. Он уже знал, что слова здесь не имеют веса. Вес имели только действия. И это действие было окончательным. Последний гвоздь в крышку гроба его прежней жизни.

Так началась их рутина. Днем пентхаус был пуст. Тэхён уезжал по своим делам – в университет, в офис отца, на встречи, о которых Чонгук ничего не знал и не хотел знать. Чонгук же оставался один в этой золотой клетке, бродил по стерильным комнатам, как призрак. Он больше не рисовал. Руки не слушались, а в голове была лишь звенящая пустота. Он пытался читать, но буквы расплывались перед глазами. Чаще всего он просто сидел у окна, глядя на копошащийся внизу город, и чувствовал себя бесконечно далеким от него. Он был спутником, выведенным на орбиту огромной, холодной планеты по имени Ким Тэхён, и у него не было иного выбора, кроме как вращаться вокруг нее.

Ночью планета возвращалась.

Каждый вечер, когда Тэхён приходил, Чонгук уже лежал в постели, на своей половине огромной кровати, отвернувшись к стене и притворившись спящим. Он научился этому искусству – замедлять дыхание, расслаблять мышцы, становиться частью интерьера. Но это никогда не помогало. Тэхён знал. Он всегда знал.

Он не говорил ни слова. Просто раздевался, ложился рядом, и на несколько минут в комнате воцарялась почти нормальная тишина, нарушаемая лишь звуками ночного города за окном. В эти мгновения Чонгук почти позволял себе поверить, что они – просто два человека, делящие постель. Он чувствовал тепло чужого тела за спиной, и это тепло было единственным источником жизни в его замерзшем мире. Он вдыхал запах Тэхёна, и этот запах, который раньше сводил с ума и заставлял сердце биться чаще, теперь был просто воздухом, которым он дышал. Воздухом его тюрьмы.

А потом рука Тэхёна ложилась ему на бок. Твердая, властная. И мир рушился.

Он переворачивал Чонгука на спину или на живот, как куклу. Его действия были лишены какой-либо прелюдии, какой-либо нежности. Это не было актом любви или даже страсти. Это был акт обладания. Подтверждение прав. Он брал свое. Каждый вечер. Методично, безжалостно, как будто ставил очередную печать на документе о собственности.

Чонгук больше не плакал. Не кричал. Не сопротивлялся. Он понял в первую же ночь, что это бесполезно. Сопротивление только разжигало в Тэхёне жестокость, превращало холодное обладание в яростное наказание. Поэтому он научился отключаться. Его тело было здесь, под телом Тэхёна, оно вздрагивало от боли, покрывалось испариной, но разум… разум был далеко. Он считал трещинки на потолке, которые можно было разглядеть в лунном свете. Он вспоминал стихи, которые учил в школе. Он мысленно перерисовывал каждую линию на лице Тэхёна, но не того, что был над ним сейчас, а того, далекого, из его скетчбука. Того, которого он любил.

Да, он все еще любил его. Это было самое страшное. Его любовь, как ядовитый плющ, оплела его душу и не давала ей умереть окончательно. Она мутировала, превратилась в нечто уродливое, в стокгольмский синдром, в отчаянную попытку найти смысл в происходящем. Он цеплялся за эту любовь, как утопающий за соломинку. Он говорил себе, что Тэхён просто не умеет по-другому. Что эта грубость – его неуклюжий способ показать свои чувства. Что он выбрал его, Чонгука, а не кого-то другого, и это главное. Эта боль – цена, которую он платит за то, чтобы быть рядом. И он платил ее исправно, каждую ночь.

Иногда, когда все заканчивалось, и Тэхён отворачивался к своей стороне кровати, засыпая почти мгновенно, Чонгук лежал без сна, прислушиваясь к его ровному дыханию. Он смотрел на его широкую спину, на линию плеч, на темные волосы, разметавшиеся по подушке. И в эти тихие часы, когда монстр спал и превращался просто в мужчину, сердце Чонгука сжималось от такой нежности и боли, что хотелось выть. Он тихо сползал с кровати, шел в ванную и часами стоял под душем, смывая с себя следы чужого обладания, пока кожа не начинала гореть. Но он не мог смыть его запах. Он въелся в его кожу, в его волосы, в его суть. Он сам стал пахнуть отголосками горького шоколада и грозы.

Тэхён же, со своей стороны, был уверен, что все идет по плану. Он получил то, что хотел. Сломил его. Подчинил. И, как он и предполагал, Чонгук оказался податлив. Он больше не огрызался, не плакал, не смотрел испуганным щенком. Он был тихим, послушным. Идеальным.

А ночью… Ночью Тэхён видел то, что хотел видеть. Он видел, как под его прикосновениями кожа Чонгука покрывается мурашками. Как его щеки заливает румянец. Он слышал тихие, сдавленные стоны, которые вырывались из его горла в моменты особо грубых толчков. И он принимал все это за признаки удовольствия. Скрытого, стыдливого, но удовольствия. Он же Ким Тэхён. Его хотели все. Как мог этот мальчишка, который был одержим им годами, не хотеть его сейчас, когда он наконец получил его всего, без остатка?

Его молчание Тэхён воспринимал как покорность. Его слезы в первую ночь – как эмоциональную реакцию на долгожданное событие. Его нынешнюю пассивность – как полное доверие. Он думал, что Чонгук просто слишком застенчив, чтобы проявлять инициативу, чтобы открыто стонать от наслаждения. Он альфа, воспитанный как омега, – конечно, он будет вести себя скромно. Эта мысль льстила Тэхёну. Он не просто обладал им, он дарил ему удовольствие, которое тот стеснялся признать. Он был не просто хозяином, но и щедрым любовником. Так он думал. Так ему было удобно думать.

Он не замечал, как темнеют круги под глазами Чонгука. Как тот теряет в весе, хотя Тэхён заставлял прислугу готовить для него самую лучшую еду. Как его движения становятся все более медленными, апатичными. Он видел только то, что хотел видеть: красивую, покорную вещь, которая теперь полностью принадлежала ему.

Эта хрупкая, уродливая иллюзия разбилась в один дождливый вторник, почти через два месяца после их «свадьбы».

Тэхён проснулся от странной тишины. Обычно Чонгук к этому времени уже тихо поднимался и уходил в душ. Но сегодня он лежал рядом. Слишком неподвижно. Тэхён раздраженно повернулся.

– Вставай, – бросил он. – Опоздаешь на завтрак.

Ответа не последовало. Это было странно. Чонгук никогда не нарушал установленный порядок.

– Чонгук!

Тэхён сел и грубо толкнул его в плечо. Тело Чонгука безвольно качнулось и осталось лежать. И только тут Тэхён заметил. Заметил неестественную бледность его лица, почти синие губы, испарину, покрывавшую лоб, хотя в комнате было прохладно. Он коснулся его лба. Кожа была сухой и горела огнем.

– Эй! – Тэхён потряс его сильнее, чувствуя, как внутри зарождается неприятное, холодное беспокойство. – Что с тобой?

Чонгук открыл глаза. Мутные, расфокусированные, они смотрели куда-то сквозь Тэхёна. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь слабый хрип. Он попытался сесть, но его тело не слушалось. Он просто завалился обратно на подушки, тяжело дыша.

– Я… – прошептал он, и его глаза снова закрылись.

Раздражение Тэхёна сменилось тревогой, а затем и глухой злостью. Злостью на эту ситуацию, на эту неожиданную проблему. Его вещь сломалась.

Он резко откинул одеяло, чтобы осмотреть его, и замер.

В холодном утреннем свете, без прикрытия одежды, тело Чонгука выглядело… ужасающе. Тэхён и раньше видел его наготу, но всегда в темноте, в пылу обладания. Он никогда не рассматривал его. А сейчас он видел. Видел, как сильно выпирают ребра и ключицы. Видел пугающую худобу его рук и ног. И он видел синяки.

Они были везде. Желтоватые, зеленоватые, лиловые. Старые и новые. На бедрах, где он сжимал его пальцами. На запястьях, где держал. На плечах. Это была карта его жестокости, которую он никогда не замечал при тусклом свете ночника.

Тэхён почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. Он смотрел на это хрупкое, измученное тело, на котором оставил свой уродливый след, и в его голове впервые что-то щелкнуло. Те стоны, которые он слышал по ночам… румянец на щеках… Это был не румянец страсти. Это был жар. Лихорадка. А стоны…

Он медленно поднял взгляд на лицо Чонгука. Тот снова впал в забытье, его ресницы мелко дрожали. И Тэхён вспомнил. Вспомнил, как иногда, в самые жестокие моменты, по его щекам катились одинокие слезы, которые он принимал за слезы экстаза. Вспомнил, как он вцеплялся пальцами в простыни, и он думал, что это от пика наслаждения.

«Как же он ошибался».

Эта мысль ударила его, как разряд тока. Не он. Чонгук. Это он ошибался. Жестоко. Слепо. Эгоистично.

Не давая себе времени на раздумья, он схватил телефон и набрал номер личного врача их семьи.

– Доктор Кан? Это Ким Тэхён. Мне нужно, чтобы вы приехали. Немедленно. В мой пентхаус. Да. Это срочно.

Пока он ждал врача, он не отходил от кровати. Он просто сидел на краю и смотрел на Чонгука. Смотрел по-настоящему, впервые за два месяца. Он видел не свою собственность. Он видел человека, которого он методично, день за днем, уничтожал. Человека, который ни разу не попросил о пощаде. Который просто молча терпел.

Почему? Почему он молчал? Почему не кричал, что ему больно? Почему не умолял остановиться?

И ответ пришел сам собой, холодный и простой. Потому что он боялся. И потому что он… любил. Тэхён вспомнил тот дурацкий скетчбук, полный его портретов. Вспомнил взгляд, которым Чонгук провожал его в школьных коридорах. Он думал, что сломал его волю. Но он не сломал его любовь. Он просто извратил ее, превратил в оружие против него самого. Чонгук принимал эту боль как плату за любовь.

От этой мысли Тэхёну стало физически дурно.

Приехал пожилой, седовласый доктор Кан. Он молча, с непроницаемым лицом осмотрел Чонгука, измерил температуру, давление, послушал его легкие. Тэхён стоял у окна, скрестив руки на груди, и чувствовал себя так, будто это его судят.

– Что с ним? – спросил он, когда доктор закончил.

Доктор Кан снял очки и устало потер переносицу. Он обслуживал семью Ким уже тридцать лет и видел многое.

– Если говорить медицинскими терминами, господин Ким, то у вашего супруга сильное физическое и нервное истощение, – ровным тоном произнес он. – Обезвоживание, авитаминоз, лихорадка на фоне ослабленного иммунитета. Его тело просто сдалось. Оно исчерпало все свои ресурсы.

Он сделал паузу, а затем добавил, глядя Тэхёну прямо в глаза:

– А если говорить по-человечески… я не знаю, что вы с ним делали. Но если вы не прекратите, он умрет. Не от лихорадки. Он просто… угаснет. В нем почти не осталось воли к жизни.

Доктор выписал рецепты, оставил инструкции по уходу и уехал, оставив Тэхёна одного с этой убийственной правдой.

Он подошел к кровати. Чонгук спал под действием укола, который сделал ему врач. Его дыхание стало ровнее. Тэхён сел на стул рядом, тот самый, на который обычно бросал свою одежду. Он протянул руку и очень осторожно, боясь спугнуть даже этот медикаментозный сон, коснулся щеки Чонгука. Она все еще была горячей.

Он вспомнил тот день в школьном коридоре. Тогда его пальцы тоже коснулись этой щеки. И это было почти нежное прикосновение. Что с ним стало потом? Куда делся тот человек, который пусть и грубо, но защитил его? Он превратился в монстра. В тюремщика. В палача.

Он сидел так несколько часов. Время остановилось. Он смотрел на спящего Чонгука и впервые в жизни чувствовал не злость, не раздражение, не желание обладать, а что-то другое. Что-то огромное, холодное и тяжелое, похожее на вину. И страх. Страх потерять. Не вещь. Не собственность. А именно его. Этого тихого мальчика, который любил его так отчаянно и глупо, что готов был умереть от его рук.

Ближе к вечеру Чонгук пришел в себя. Он медленно открыл глаза и сфокусировал взгляд. Первое, что он увидел – это Тэхёна, сидящего рядом. Он тут же напрягся, в глазах мелькнул привычный, загнанный ужас. Он инстинктивно попытался сжаться, приготовиться к неизбежному. Ведь наступил вечер.

– Не двигайся, – голос Тэхёна был непривычно тихим. Хриплым.

Чонгук замер, непонимающе глядя на него.

Тэхён встал, налил в стакан воды из графина, который принес из кухни. Он вернулся к кровати и протянул стакан Чонгуку.

– Выпей.

Чонгук смотрел то на стакан, то на Тэхёна. Он не понимал. Где привычная грубость? Где приказной тон?

– Я… не хочу, – прошептал он.

– Надо, – так же тихо сказал Тэхён. Он не настаивал, не приказывал. Он просто ждал.

И эта тихая настойчивость напугала Чонгука больше, чем любая угроза. Он с трудом приподнялся на локтях, его тело пронзила тупая боль. Тэхён молча подложил ему под спину еще одну подушку. Чонгук дрожащими руками взял стакан и сделал несколько маленьких глотков. Вода была прохладной и, казалось, обжигала пересохшее горло.

Он отдал стакан. Тэхён поставил его на тумбочку и снова сел. Они молчали. Тишина была густой, напряженной, но в ней не было привычной угрозы. В ней было что-то новое. Недоумение. Растерянность.

– Почему ты молчал? – наконец спросил Тэхён, глядя куда-то в стену.

Чонгук не понял вопроса.

– О чем?

– Почему ты не сказал, что тебе больно?

Сердце Чонгука пропустило удар. Он уставился на Тэхёна широко раскрытыми глазами. Он знает? Он понял? Что это значит? Это новая форма пытки?

– Я… – он не знал, что ответить. Сказать правду? Что он боялся? Что он думал, что так и должно быть? Что он заслужил это?

– Я не знал, – сказал Тэхён, все так же не глядя на него. И в этих двух словах было больше раскаяния, чем Чонгук мог себе представить. – Я думал… я думал, тебе нравится.

Чонгук почувствовал, как к глазам подступают слезы. Но на этот раз это были не слезы боли или страха. Это были слезы шока. Он думал, ему нравится. Вся эта боль, все это унижение… он принимал за удовольствие. Абсурдность этой мысли была настолько чудовищной, что Чонгуку захотелось рассмеяться. Истерически, до икоты. Но он лишь молча заплакал. Тихо, беззвучно, как он привык.

Тэхён услышал. Он повернулся и увидел слезы, стекающие по его щекам. И в этот момент он почувствовал себя так, будто ему вырвали сердце голыми руками. Он протянул руку, чтобы стереть их, как тогда, в коридоре. Но на полпути остановился. Он не имел права. Его руки причинили слишком много боли. Он не имел права касаться его с нежностью.

Он встал.

– Отдыхай, – бросил он и вышел из комнаты.

Но он не ушел в свой кабинет. Он не налил себе виски. Он пошел в гостевую спальню, ту самую, где Чонгук жил первую неделю. Лег на холодную, неудобную кровать и уставился в потолок.

Он не мог быть рядом с ним. Не сегодня. Не сейчас.

Впервые за два месяца Чонгук остался в хозяйской спальне один. Он лежал в огромной кровати, и его трясло. Не от жара. От потрясения.

Он не знал, что будет завтра. Может быть, все вернется на круги своя. Может, Тэхён забудет этот разговор, и кошмар продолжится. А может… может, что-то изменилось. Впервые за долгое время в его душе, выжженной дотла, шевельнулся крошечный, невозможный росток надежды.

А в соседней комнате лежал Ким Тэхён и впервые в своей жизни не знал, что делать. Тихий омут, в котором, как он думал, он был полновластным хозяином, оказался бездонной пропастью боли. И он сам столкнул туда единственного человека, который любил его по-настоящему. Он смотрел в темноту и понимал, что разрушить что-то гораздо проще, чем построить заново. Особенно если ты разрушил это своими собственными руками.