← Назад к обзору

в моем сердце только ты

Осколки в ладонях

Ночь в гостевой спальне была пыткой. Тэхён не спал. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и смотрел в незнакомый потолок. Кровать, идеально удобная для любого гостя, казалась ему жесткой, как камень. Воздух был чужим — безликий, пахнущий лишь кондиционером и свежестью, но не домом. Его домом, его логовом была та, другая комната. Та, где сейчас спал Чонгук. И где пахло им.

Впервые за много лет Ким Тэхён чувствовал себя не в своей тарелке в собственном же пространстве. Он был хищником, которого изгнали из его же прайда, из его же пещеры. И изгнал он себя сам.

Слова доктора Кана, холодные и профессиональные, впечатались в его мозг, как клеймо. «Истощение». «Исчерпал ресурсы». «Угаснет». Последнее слово было самым страшным. Угаснет. Его вещь, его игрушка, его… Чонгук. Его Чонгук мог просто исчезнуть. Тихо, безропотно, как он и жил все это время рядом с ним.

В груди ворочалось что-то тяжелое, незнакомое. Чувство, похожее на то, когда промахиваешься мимо ступеньки в темноте — короткий миг свободного падения и леденящий ужас. Вина. Вот как это называлось. Она была горькой, как самый дорогой шоколад, который он так любил, и обжигала внутренности похлеще виски. Он, Ким Тэхён, который никогда ни о чем не жалел, который брал то, что хотел, и ломал то, что мешало, — сейчас тонул в этом вязком, удушающем чувстве.

Он думал, ему нравится.

Эта мысль была самой абсурдной и самой чудовищной. Он, кто привык читать людей, как открытую книгу, кто видел страх, лесть и ложь за милю, оказался слепцом. Он смотрел на дрожь и принимал ее за трепет возбуждения. Он слышал сдавленные от боли стоны и считал их стонами наслаждения. Он видел слезы и списывал их на переизбыток эмоций. Он построил в своей голове удобную иллюзию, потому что реальность была слишком уродлива. Реальность, в которой он был не желанным любовником, а насильником.

Когда за окном забрезжил серый, дождливый рассвет, Тэхён встал. Он принял ледяной душ, но это не помогло смыть с себя липкое ощущение грязи. Он был чудовищем, которое смотрело в зеркало и видело отражение своего отца — такого же холодного, прагматичного и уверенного в своем праве на чужие жизни. Но даже отец никогда не был так слеп.

Он тихо вошел в хозяйскую спальню. В комнате пахло лекарствами, и этот запах, смешиваясь с его собственным, создавал тревожную, больничную атмосферу. Чонгук спал. Он лежал на спине, раскинув руки, — поза, в которой не было ни страха, ни попытки спрятаться. Сон, подаренный лекарствами, был глубок. Его лицо, избавленное от вечного напряжения, казалось почти детским. Бледное, с темными полукружьями под глазами, с потрескавшимися губами. Тэхён смотрел на него, и осколки вины в его груди впивались еще глубже.

На тумбочке рядом с кроватью сиротливо лежал скетчбук. Тот самый. Тэхён не знал, зачем Чонгук принес его сюда. Может, это было единственное, что связывало его с прошлой жизнью. Или, может, он надеялся продолжить рисовать.

Рука Тэхёна сама потянулась к нему. Пальцы дрогнули, прежде чем коснуться твердой обложки. Он взял альбом, сел в кресло у окна и открыл его.

Первые страницы были заполнены им. Идеализированным, божественным Тэхёном. Резкие линии скул, уверенный взгляд, надменная усмешка. Портреты, нарисованные с любовью и обожанием. С такой отчаянной нежностью, что у Тэхёна перехватило дыхание. Мальчик, который рисовал это, любил его. Безоговорочно. Слепо.

Тэхён перелистывал страницы, и портреты менялись. Это были уже рисунки, сделанные здесь, в пентхаусе. Линии стали более рваными, неуверенными. На одном из набросков Тэхён спал, отвернувшись. И во всей его фигуре, даже нарисованной карандашом, сквозила холодная отстраненность. На другом — лишь его тень, падающая на стену. Огромная, искаженная, похожая на монстра.

А потом он дошел до последней заполненной страницы. Это был не портрет. Это был набросок руки. Мужской руки с длинными пальцами, лежащей на белой простыне. Тэхён узнал ее. Своя рука. Но под ней, едва намеченная штрихами, была другая рука, тонкая, сжимающая простыню в отчаянной, безмолвной агонии. И несколько темных капель, похожих на слезы или кровь, упавших на ткань.

Тэхён захлопнул альбом с такой силой, что гулкий звук эхом разнесся по тихой комнате. Он бросил его на пол, словно тот обжег ему руки.

Вот оно. Вот что он сделал с той слепой любовью. Он растоптал ее, втоптал в грязь, заставил рисовать не бога, а чудовище. Заставил запечатлеть собственную боль.

Чонгук зашевелился во сне, тихо простонав. Тэхён вскочил, подошел к кровати. Лоб все еще был горячим. Он смочил полотенце в холодной воде, которую оставил на ночь, и осторожно положил его на лоб Чонгука. Тот вздрогнул от прикосновения, но не проснулся.

Тэхён не знал, что делать дальше. Он умел ломать. Умел приказывать. Умел брать. Но он понятия не имел, как чинить. Как заботиться. Как просить прощения. Слово «прости» вообще отсутствовало в его лексиконе. Оно было для слабых. А он не был слабым. Но сейчас… сейчас он чувствовал себя беспомощным.

Он спустился на кухню. Впервые за все время, что он жил здесь, он открыл холодильник с намерением что-то приготовить. Прислуга приходила днем, но сейчас было слишком рано. Холодильник был забит деликатесами, органическими продуктами, всем тем, что заказывал его помощник. Тэхён растерянно смотрел на все это изобилие. Что едят больные люди? Суп? Кашу? Он смутно помнил, как в детстве, когда он болел, мама варила ему куриный бульон.

Неуклюже, роняя и проливая, он попытался сварить что-то похожее. То, что получилось, было бледным и невыразительным, но горячим. Он налил бульон в миску, нашел поднос и понес его наверх.

Чонгук уже не спал. Он сидел в кровати, прислонившись к подушкам, и смотрел на него испуганными, широко раскрытыми глазами. При виде Тэхёна с подносом в руках его зрачки расширились от ужаса, он инстинктивно вжал голову в плечи.

– Что… что это? – прошептал он, его голос был слабым и сиплым.

– Еда, – коротко бросил Тэхён, ставя поднос на прикроватный столик. Его собственный голос прозвучал слишком резко, и он мысленно выругал себя. – Тебе нужно есть.

Чонгук смотрел на миску с бульоном так, словно в ней была отрава. Он не двигался.

– Я… не голоден.

– Я не спрашиваю, – по инерции начал Тэхён, но тут же осекся. Старые методы больше не работали. Они были под запретом. Он сам наложил на них запрет. Он глубоко вздохнул, пытаясь найти другие слова. – Доктор сказал, тебе нужно. Поешь. Хотя бы немного.

Он сел в кресло, стараясь не смотреть на Чонгука, чтобы не пугать его еще больше. Он чувствовал себя идиотом. Неуклюжим, не знающим, как себя вести.

Прошла минута. Две. Чонгук так и не прикоснулся к еде.

– Ты боишься, что я тебя отравил? – не выдержал Тэхён, и в его голосе проскользнуло раздражение.

Чонгук вздрогнул и быстро замотал головой.

– Нет… просто…

Он замолчал. Тэхён ждал.

– Просто я не понимаю, – наконец выдавил из себя Чонгук, глядя на свои руки. – Зачем?

Вопрос повис в воздухе. Зачем? Зачем он сварил этот дурацкий суп? Зачем сидит здесь, как истукан? Зачем не ушел, как обычно?

– Потому что ты мой муж, – сказал Тэхён первое, что пришло в голову. Слова прозвучали фальшиво даже для него самого.

На лице Чонгука отразилось горькое недоумение. Муж. Он вспомнил, что это значит. Это значит ночи, полные боли и унижения.

– Я… я не смогу сегодня, – прошептал он, и в его голосе зазвенели слезы. – Я… мне очень плохо… пожалуйста…

Он думал, что Тэхён принес ему еду, чтобы он набрался сил. Для ночи. Для него.

И тут Тэхёна прорвало. Он вскочил, подошел к кровати и опустился на колени рядом с ней, так что их лица оказались на одном уровне. Чонгук отшатнулся, закрываясь руками, уверенный, что его сейчас ударят.

– Я не трону тебя, – выдохнул Тэхён, глядя ему прямо в глаза. Его голос был напряженным, сдавленным. – Слышишь? Я больше никогда тебя не трону. Не так.

Чонгук медленно опустил руки. Он смотрел на Тэхёна, на его горящие отчаянной искренностью глаза, и не мог поверить. Это был сон? Бред от температуры? Ким Тэхён. На коленях. У его кровати. Обещает не трогать его.

– Никогда? – переспросил он шепотом, как ребенок.

– Никогда, – твердо повторил Тэхён. Он смотрел на испуганное, заплаканное лицо, на синяки, проступающие на ключицах, и чувствовал, как его собственное сердце разрывается от острой, режущей боли. Он сделал это. Он довел его до такого состояния, что обещание не насиловать звучит как величайший дар.

– А теперь поешь, – уже мягче добавил он. – Пожалуйста.

Слово «пожалуйста» из уст Тэхёна подействовало на Чонгука сильнее любого приказа. Он медленно, все еще не веря, потянулся к ложке. Руки дрожали так сильно, что он не мог зачерпнуть бульон.

Тэхён молча взял миску и ложку.

– Давай, – сказал он.

Он зачерпнул немного бульона и поднес ложку ко рту Чонгука. Тот замер, глядя на него во все глаза. Это было слишком. Слишком интимно. Слишком неправильно. Но он послушно приоткрыл рот и проглотил. Бульон был почти безвкусным, но горячим. И это тепло начало медленно разливаться по его замерзшему телу.

Тэхён кормил его молча, ложку за ложкой. Он делал это механически, сосредоточенно, боясь пролить, боясь сделать что-то не так. А Чонгук ел и смотрел на него. На его склоненную голову, на напряженную линию челюсти, на длинные пальцы, сжимающие ложку. Он впервые видел его таким. Уязвимым. Растерянным. Человечным.

Когда Чонгук съел половину, он слабо мотнул головой.

– Хватит. Спасибо.

Тэхён поставил поднос на пол. Он не ушел. Он продолжал сидеть на полу у кровати, прислонившись спиной к ее основанию.

– Отдыхай, – сказал он, глядя в стену.

В комнате снова воцарилась тишина. Но теперь она была другой. Не угрожающей. Неловкой, но мирной. Чонгук лежал, чувствуя, как лекарства и теплая еда снова погружают его в сон. Он смотрел на темный затылок Тэхёна, и его истерзанное сердце впервые за долгое время сделало тихий, неуверенный кульбит, в котором было не только отчаяние, но и что-то еще. Что-то похожее на надежду.

***

Тэхён провел у кровати Чонгука весь день. Он отменил все встречи, игнорировал звонки от отца. Когда позвонил Чимин, он все же ответил.

– Тэ, ты где пропал? – раздался в трубке обеспокоенный голос друга. – Твой отец рвет и мечет. Ты должен был быть на совете директоров.

– У меня дела, – глухо ответил Тэхён, понизив голос, чтобы не разбудить Чонгука.

– Что за дела важнее твоего будущего в компании? – не унимался Чимин. – Что случилось? Ты сам не свой. Это из-за него? Из-за Чонгука?

Тэхён молчал.

– Я так и знал, – вздохнул Чимин. – Тэ, что ты натворил?

– Я все исправлю, – коротко бросил Тэхён.

– Исправишь? – в голосе Чимина послышалось удивление. – Ты никогда ничего не исправляешь. Ты ломаешь и идешь дальше. Тэхён, что происходит?

– Я сказал, я все исправлю, – упрямо повторил Тэхён и нажал отбой.

Он посмотрел на спящего Чонгука. «Исправлю». Легко сказать. Как можно исправить то, что ты разбил вдребезги? Можно лишь попытаться собрать осколки. Даже если они будут резать руки до крови.

Вечером, когда жар у Чонгука немного спал, и он смог поесть сам, наступил самый сложный момент. Ночь.

Чонгук лежал в кровати, и его снова начала бить мелкая дрожь, на этот раз не от температуры. Он смотрел на Тэхёна, который ходил по комнате, и ждал. Что будет теперь? Где он будет спать? В гостевой? Или его обещание было лишь временной мерой?

Тэхён подошел к огромному гардеробу. Но он достал оттуда не пижаму. Он достал запасное одеяло и подушку. Чонгук с недоумением следил за его действиями.

Тэхён молча подошел к большому дивану, стоявшему у панорамного окна, бросил на него подушку и одеяло.

– Что… что ты делаешь? – не выдержал Чонгук.

Тэхён обернулся.

– Ложусь спать, – просто ответил он.

– Здесь? На диване?

– Да.

Чонгук не верил своим ушам.

– Но… почему? Ты можешь спать в гостевой. Там удобнее.

Тэхён на мгновение замер. Он посмотрел на Чонгука, потом на огромную пустую кровать, потом на неудобный дизайнерский диван.

– Я должен быть здесь, – тихо сказал он. – На случай, если тебе что-то понадобится.

Это была ложь. И правда одновременно. Он не мог оставить его одного. Не сейчас. Его хищническая натура требовала держать свою территорию и… свою добычу в поле зрения. Но теперь это было не желание обладать. Это было желание защитить. От всего мира. И в первую очередь — от самого себя.

Он лег на диван и накрылся одеялом. Диван был коротким, неудобным. Ноги упирались в подлокотник. Но Тэхён не обращал на это внимания. Он повернулся лицом к кровати и смотрел на силуэт Чонгука в полумраке.

А Чонгук лежал в огромной, пустой и впервые за два месяца безопасной кровати. Он слышал дыхание Тэхёна совсем рядом. Он видел его темный силуэт на диване. И он не чувствовал страха.

Он чувствовал что-то другое. Сложное, запутанное, похожее на боль и облегчение одновременно.

Монстр не ушел. Он остался в комнате. Но сегодня он не придет за ним. Сегодня он будет спать на неудобном диване, охраняя его сон.

Слеза скатилась по щеке Чонгука и впиталась в подушку. Но это была не слеза отчаяния. Это была первая слеза оттаявшего сердца.

Он не знал, что принесет завтрашний день. Он не знал, сможет ли когда-нибудь простить. Сможет ли снова поверить. Но сегодня, в этой тишине, нарушаемой лишь дождем за окном и дыханием мужчины на диване, он впервые почувствовал, что у них, возможно, есть шанс. Шанс собрать из острых, режущих осколков что-то новое. Даже если на их ладонях навсегда останутся шрамы.