← Назад к обзору

в моем сердце только ты

Архитектура Руин

***

Тэхён проснулся от боли в затекшей шее. Дизайнерский диван, выглядевший произведением искусства в каталоге, на деле оказался изощренным орудием пытки. Он спал урывками, проваливаясь в тяжелую дремоту и тут же выныривая от любого шороха со стороны кровати. Всю ночь его тело было напряжено, как натянутая струна, а слух обострен до предела, ловя каждый вздох, каждый стон, доносившийся из темноты.

Первой его мыслью, едва он открыл глаза, был Чонгук. Он резко сел, игнорируя протестующий хруст в позвоночнике, и посмотрел на кровать. Чонгук лежал на боку, лицом к нему. Он не спал. Его большие, темные глаза смотрели на Тэхёна без страха, но с бесконечным, глухим удивлением, словно он наблюдал за редким, непредсказуемым животным, которое почему-то решило свить гнездо в его комнате.

– Доброе утро, – голос Тэхёна прозвучал хрипло и неуверенно. Он сам не узнал его. Где был тот ледяной, властный тон, к которому он привык?

Чонгук не ответил. Он лишь медленно моргнул, и это движение было красноречивее любых слов. Оно говорило: «Я не знаю, как на это реагировать».

Тэхён поднялся, чувствуя себя старым и разбитым. Он подошел к кровати и, соблюдая дистанцию, протянул руку ко лбу Чонгука. Тот инстинктивно дернулся, и Тэхён замер, его рука повисла в воздухе между ними. В этом коротком, прерванном движении было все: его вина, его обещание, его страх снова причинить боль и его отчаянное желание все исправить.

– Я только проверю температуру, – тихо пояснил он, словно прося разрешения.

Чонгук смотрел на его застывшую руку, на длинные пальцы, которые так хорошо знал по своим рисункам и так мучительно — по ощущениям на собственном теле. Он медленно, почти незаметно кивнул.

Тэхён осторожно коснулся его лба тыльной стороной ладони. Кожа все еще была горячей, но уже не горела огнем, как вчера. Жар спадал.

– Лучше, – констатировал он и тут же отдернул руку, словно обжегшись.

Он отошел к окну. За ним моросил все тот же унылый дождь. Вчерашний день, казалось, так и не закончился, просто перетек в сегодняшний, неся с собой ту же тяжесть и неопределенность. Что теперь? Он не мог вечно спать на диване и кормить Чонгука с ложечки. Нужно было что-то делать, как-то выстраивать новую реальность на руинах старой. Но у него не было ни чертежей, ни инструментов.

– Тебе нужно принять лекарство. И поесть, – сказал он, не оборачиваясь. – Я закажу что-нибудь. Что ты хочешь?

Чонгук молчал. Он не привык, чтобы его спрашивали о желаниях. Его желаний не существовало в этом доме.

– Я не знаю, – наконец прошептал он.

– Хорошо, – Тэхён потер переносицу. Раздражение, его вечный спутник, начало просыпаться, но он тут же задавил его. Это было раздражение не на Чонгука, а на собственную беспомощность. – Тогда я решу сам.

Он достал телефон и быстро набрал номер лучшего ресторана корейской кухни, который знал. Через несколько минут он уже диктовал заказ в трубку, расхаживая по комнате.

– Четыре вида джука. С курицей, с говядиной, с морепродуктами и с овощами. Да, самый лучший. И еще… принесите имбирный чай с медом. Доставка в пентхаус на имя Ким Тэхёна. Срочно.

Закончив разговор, он обернулся. Чонгук все так же смотрел на него, и в его взгляде Тэхён прочел немой вопрос.

– Я не знал, какой ты любишь, – коротко пояснил он, чувствуя себя неловко.

Он принес лекарства, которые оставил доктор, и стакан воды. Поставил на тумбочку. Чонгук послушно сел, проглотил таблетки и снова лег, отвернувшись к окну. Он создавал вокруг себя кокон из тишины и отстраненности, и Тэхён не знал, как в него проникнуть. Он боялся, что любое его движение лишь заставит Чонгука сжаться еще сильнее.

Так началась их новая, странная рутина. Тэхён никуда не уходил. Он перенес свой ноутбук в спальню и работал, сидя в кресле у окна. Он отвечал на письма, проводил видеоконференции, отдавал распоряжения по телефону. Вся его огромная, кипящая жизнь, весь его мир теперь был заключен в пространстве этой комнаты. А центром этого мира, его неподвижным солнцем, вокруг которого он теперь вращался, был Чонгук, лежащий в кровати.

Каждые несколько часов он молча подходил, измерял температуру, приносил лекарства или чай. Когда привезли еду, он так же молча расставил перед Чонгуком четыре плошки с разными видами каши.

– Выбери, – сказал он.

Чонгук посмотрел на это изобилие, а затем на него.

– Зачем так много?

– Чтобы у тебя был выбор, – ответил Тэхён, и в его голосе прозвучала почти вызывающая нотка. Словно он пытался доказать что-то им обоим.

Чонгук выбрал самую простую, овощную. Он ел медленно, под пристальным, тяжелым взглядом Тэхёна. Это было невыносимо. Он чувствовал себя экспонатом под микроскопом. Каждый звук, который издавала ложка, касаясь его зубов, казался ему оглушительным.

Днем позвонил отец. Тэхён вышел в гостиную, чтобы ответить, но его голос, напряженный и резкий, доносился и сюда.

– Я занят… Нет, не могу приехать… Это не обсуждается… Потому что я так сказал!

Последовала долгая пауза, а затем голос Тэхёна стал еще более жестким, почти ледяным.

– Мой муж болен. Я ухаживаю за ним. Если у тебя с этим проблемы, отец, то это твои проблемы, а не мои.

Чонгук замер с ложкой на полпути ко рту. «Мой муж болен». Слова прозвучали как выстрел. Формально это была правда. Но из уст Тэхёна она звучала как декларация, как вызов всему миру. Он защищал его. Не физически, как тогда в школе, а по-другому. Он ставил его, Чонгука, выше дел компании, выше воли своего всемогущего отца. И делал это не для того, чтобы утвердить свою власть, а… почему? Потому что чувствовал ответственность? Вину?

Когда Тэхён вернулся, его лицо было похоже на грозовую тучу. Он молча сел в кресло и уставился в ноутбук, но Чонгук видел, как напряжены его плечи и как сильно сжаты челюсти.

Прошло три дня. Три дня в этом странном, наэлектризованном вакууме. Чонгуку стало лучше. Лихорадка прошла, к нему начал возвращаться аппетит, хотя слабость все еще была такой, что даже дойти до ванной было целым испытанием. Он начал вставать с кровати, передвигаться по комнате. И в одно из таких «путешествий» он наткнулся на свой скетчбук, так и валявшийся на полу у кресла, где его бросил Тэхён.

Он замер, глядя на него. Этот альбом был его тайной, его святыней, а потом стал уликой, свидетелем его унижения. Он видел, как Тэхён листал его в то утро. Он не знал, что тот там увидел, что почувствовал. Но теперь альбом лежал на полу, забытый, ненужный.

Чонгук медленно наклонился, поморщившись от боли в натруженных мышцах, и поднял его. Тэхён, сидевший в кресле, оторвался от работы и посмотрел на него. Их взгляды встретились. Тэхён ничего не сказал. Он просто смотрел, как Чонгук прижимает к груди альбом, словно потерянного ребенка. В его взгляде не было ни насмешки, ни презрения. Лишь тень чего-то похожего на боль. Он молча вернулся к своему ноутбуку, давая Чонгуку право на эту маленькую, но важную часть себя.

Чонгук унес альбом к кровати и спрятал его под подушку. Он не открывал его. Он был не готов снова смотреть в лицо своей любви и своей боли. Но теперь альбом был с ним. Это был первый шаг к возвращению себя.

Ночь была самым сложным временем. Тэхён по-прежнему спал на диване. И хотя Чонгук знал, что он не подойдет, его тело помнило все. Каждый вечер, когда гас свет, его охватывала паника. Он лежал, вслушиваясь в темноту, и ждал. Ждал шагов, прикосновений, боли. И когда вместо этого он слышал лишь ровное дыхание Тэхёна с дивана, его тело медленно, мучительно медленно расслаблялось, но сон не шел. Кошмары, которые он научился подавлять днем, ночью врывались в его сознание с новой силой.

На четвертую ночь ему приснился тот самый коридор. Минхо и Джихун смеялись над ним, вырывали из рук скетчбук, страницы разлетались, как осенние листья. Но на рисунках был не Тэхён. На них были уродливые, искаженные болью лица, и все они были его собственными. А потом появился Тэхён. Он не стал избивать хулиганов. Он подошел к Чонгуку, и его лицо было холодным, как у отца. «Ты — проблема, Чонгук, — сказал он. — Жалкая, ненужная проблема». И его руки потянулись к горлу Чонгука…

– Нет! Пожалуйста, не надо!

Он проснулся от собственного крика. Он сидел в кровати, задыхаясь, сердце колотилось где-то в горле. Холодный пот стекал по спине. В комнате было темно, но лунный свет рисовал на полу бледные прямоугольники.

– Чонгук?

Голос Тэхёна раздался совсем рядом. Он вскочил с дивана и в два шага оказался у кровати.

– Что случилось? Кошмар?

Чонгук не мог говорить. Он просто смотрел на темную фигуру Тэхёна, и силуэт из его сна накладывался на реальность. Его затрясло еще сильнее.

– Эй, тише, – Тэхён присел на край кровати. – Это был просто сон. Все в порядке. Ты здесь. Ты в безопасности.

«В безопасности». Слово прозвучало так странно.

Чонгук обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь, но это не помогало. Он чувствовал себя маленьким, потерянным. Ему было холодно.

Тэхён смотрел на него, и в его груди боролись два импульса. Один, старый, хищнический, требовал прижать это дрожащее тело к себе, подчинить, доказать свою силу. Но другой, новый, неуверенный, шептал, что ему нужно тепло. Утешение. То, чего сам Тэхён никогда не умел давать.

Он медленно, очень медленно, словно боясь, что его рука может в любой момент превратиться в оружие, протянул ее и накрыл ладонью руку Чонгука, лежавшую поверх одеяла.

Чонгук вздрогнул так, будто его ударили током. Все его тело напряглось в ожидании боли. Но прикосновение было… другим. Не требовательным, не грубым. Просто теплым. Ладонь Тэхёна была большой и горячей, она полностью накрывала его холодные пальцы. Он не сжимал. Он просто держал.

– Я здесь, – снова сказал Тэхён, и его голос был низким и ровным. – Я никуда не уйду. Просто дыши.

Чонгук посмотрел на их руки. Большая, сильная рука хищника, которая причинила ему столько боли, сейчас лежала на его собственной, и в этом прикосновении не было угрозы. Была лишь попытка. Неуклюжая, отчаянная попытка поделиться своим теплом.

Он медленно перевел взгляд на лицо Тэхёна. В полумраке он не мог разглядеть его выражения, но он чувствовал его. Чувствовал исходящую от него волну чего-то похожего на… заботу.

И тогда плотина, которую он так долго строил внутри себя, рухнула. Он зарыдал. Не тихо, как он привык, а в голос. Горько, отчаянно, выпуская наружу всю боль, весь страх и унижение, которые копились в нем месяцами.

Тэхён не отнял руки. Он сидел рядом, неподвижный, как скала, и позволял этой буре пронестись. Он просто держал его за руку, и это простое действие было единственным якорем для Чонгука в этом океане слез. Он не пытался его обнять, не говорил банальных слов утешения. Он просто был рядом. И это было именно то, что нужно.

Когда рыдания стихли, сменившись тихими, судорожными всхлипами, Чонгук почувствовал себя совершенно опустошенным. Но это была чистая, светлая пустота. Не та, что была раньше.

– Прости, – прошептал он, утирая слезы тыльной стороной свободной ладони. – Я… я не хотел…

– Тебе не за что извиняться, – перебил его Тэхён. Его голос был глухим.

Он все еще держал его руку.

Они сидели так в тишине несколько минут. Время, казалось, остановилось.

– Чонгук, – наконец сказал Тэхён. Он впервые назвал его по имени так… просто. Без приказа, без презрения.

Чонгук поднял на него заплаканные глаза.

– Я… – Тэхён запнулся. Слова застревали в горле, они были чужими, непривычными. – Я не должен был. Ничего из этого не должно было случиться.

Это не было «прости». Но для Ким Тэхёна это было равносильно признанию в самом страшном преступлении. Он не извинялся. Он выносил себе приговор.

Чонгук смотрел на него и не знал, что сказать. Его сердце, которое, как ему казалось, превратилось в камень, пропустило удар.

Тэхён медленно разжал пальцы и убрал руку. Тепло исчезло, оставив на коже Чонгука лишь фантомное ощущение.

– Попробуй поспать, – сказал он, поднимаясь.

Он не вернулся на диван. Он подошел к креслу, сел в него и уставился в окно, на ночной город. Он больше не мог притворяться, что спит. Он будет нести свой караул до утра.

Чонгук лег. Дрожь утихла. Внутри была пустота, но теперь в ней забрезжил крошечный, как далекая звезда, огонек. Он не знал, что это. Прощение? Надежда? Или просто эхо той старой, всепоглощающей любви, которая отказывалась умирать?

Он закрыл глаза, но перед тем, как уснуть, он снова посмотрел на темный силуэт в кресле. Монстр все еще был в комнате. Но сегодня он держал его за руку, пока он плакал. И, возможно, это было важнее всего.

Архитектура их отношений лежала в руинах. Вокруг были лишь острые, опасные осколки прошлого. Но сегодня ночью, в темноте, они оба, не сговариваясь, сделали первый шаг. Они начали собирать эти осколки голыми руками, еще не зная, что смогут из них построить, но понимая, что другого пути у них нет. И что боль от порезов — это та цена, которую им обоим придется заплатить за шанс на будущее.