← Назад к обзору

Вечер в клубе

Стеклянные осколки надежды

Прошло три месяца. Три месяца, за которые жизнь Чонгука превратилась в сюрреалистичный маятник, раскачивающийся между абсолютным благополучием и тихой агонией.

Его мать, госпожа Чон, была выписана из центрального госпиталя неделю назад. Операция прошла успешно, реабилитация под присмотром лучших физиотерапевтов страны сотворила чудо: она не просто встала на ноги, она вернулась к жизни. Тэхён сдержал слово. Он купил ей небольшую, уютную квартиру в тихом районе, обеспечил пожизненную страховку и даже помог найти легкую работу в цветочном магазине, о которой она всегда мечтала.

Для матери Чонгук был героем. Она верила его легенде о «престижной стажировке с проживанием в доме главы корпорации», которой якобы удостоился ее талантливый сын. Она видела его только по выходным, под строгим присмотром водителя Тэхёна, одетого в дорогие ткани, с чистой кожей и спокойным взглядом. Она не видела того, что скрывалось под высоким воротником его шелковых рубашек. Она не знала, почему ее сын вздрагивает от каждого громкого звука и почему его улыбка никогда не затрагивает глаз.

– Чонгук-и, ты сегодня такой бледный, – сказала она в их последнюю встречу, поправляя ему челку. – Господин Ким, должно быть, очень много требует от тебя по работе?

– Да, мама, – ответил он, чувствуя, как внутри всё сжимается от горечи. – Он требует... абсолютной самоотдачи. Но это того стоит. Главное, что ты здорова.

Возвращаясь в особняк в тот вечер, Чонгук смотрел в окно машины на уходящее солнце. Он знал, что его ждет. Мать была здорова, ее безопасность гарантирована, а значит, у него больше не было оправданий для своей слабости. Он выполнил свою часть сделки, и теперь Тэхён имел полное право требовать оплаты в двойном размере.

Тэхён не знал пощады. Если в первые недели он проявлял некое подобие снисходительности, списывая состояние Чонгука на адаптацию, то теперь маски были сброшены. Альфа был одержим контролем. Он контролировал каждый вдох омеги, каждый его шаг, каждую мысль.

Когда Чонгук вошел в холл, Тэхён уже ждал его, сидя в кожаном кресле с бокалом темного виски.

– Ты опоздал на семь минут, – произнес Тэхён, даже не глядя на часы. Его голос был ровным, но в этой ровности Чонгук слышал раскаты грома.

– Простите, Тэхён-ши. У мамы было много новостей, я не заметил, как пролетело время.

Тэхён медленно поднялся, ставя бокал на столик. Он подошел к Чонгуку вплотную, и запах сандала, некогда казавшийся спасительным, теперь душил, вызывая фантомные боли внизу живота.

– Твоя мать здорова, Чонгук. Мои обязательства перед ней выполнены в полном объеме, – Тэхён провел тыльной стороной ладони по его щеке, спускаясь к шее и резко сжимая пальцы на тонком горле. – Больше нет причин для твоих отлучек. Ты слишком много времени проводишь вне этого дома.

– Но вы говорили... вы обещали, что я смогу ее видеть, – прохрипел Чонгук, цепляясь пальцами за сильное запястье альфы.

– Я пересмотрел условия, – Тэхён чуть усилил хватку, заставляя Чонгука приподняться на цыпочки. – Ты становишься рассеянным после этих встреч. Ты забываешь, кому принадлежишь. Мне нужен твой фокус, Чонгук. Мне нужен ты весь, без остатка.

Он отпустил его так резко, что парень пошатнулся.

– Иди наверх. Разденься и жди меня. Сегодня мы обойдемся без ужина.

Чонгук шел по лестнице, чувствуя себя марионеткой с перерезанными нитями. Он вошел в спальню Тэхёна — комнату, которая стала местом его регулярных казней. Здесь всегда пахло одинаково: кожей, дорогим алкоголем и его собственным страхом.

Он разделся, аккуратно сложив вещи на стул. Его тело, когда-то истощенное и покрытое синяками от рук случайных клиентов клуба, теперь выглядело иначе. Он стал крепче, кожа сияла здоровьем благодаря витаминам и правильному питанию, но на ней всё равно оставались следы — багровые пятна на бедрах, следы зубов на плечах. Тэхён метил его, как дикий зверь метит свою территорию.

Когда дверь открылась, Чонгук уже стоял на коленях у изножья огромной кровати, опустив голову. Это была поза, которую Тэхён ввел в обязательный ритуал.

– Хороший мальчик, – раздалось над головой.

Тэхён прошел к кровати, расстегивая ремень. Чонгук слышал каждый звук: шорох ткани, тяжелое дыхание альфы, звон пряжки. Эти звуки вызывали у него тошноту, но он заставлял себя оставаться неподвижным.

– Посмотри на меня, – скомандовал Тэхён.

Чонгук поднял взгляд. Глаза Тэхёна горели темным, первобытным огнем. В них не было любви, не было даже страсти в привычном понимании. Это была чистая жажда обладания.

– Твоя мать прислала мне благодарственное письмо, – сказал Тэхён, запуская пальцы в волосы омеги и грубо оттягивая его голову назад. – Она пишет, что я «благородный человек». Что ты думаешь об этом, Чонгук? Я благороден?

– Да, Тэхён-ши, – прошептал Чонгук, хотя горло сдавливало от подступающих слез.

– Ложь, – Тэхён усмехнулся, и эта усмешка была страшнее любого гнева. – Я купил тебя. Я использовал твое отчаяние, чтобы запереть тебя здесь. И мне ни капли не стыдно. Потому что ты — самое прекрасное, что когда-либо оказывалось в моей собственности.

Он толкнул Чонгука на кровать, наваливаясь сверху всей своей массой. Чонгук зажмурился, готовясь к боли. Он знал, что Тэхён не будет нежным. Тэхён любил его сопротивление, любил его тихие стоны, которые он пытался подавить, любил то, как тело омеги содрогалось под его натиском.

– Открой глаза, – прошипел Тэхён, врываясь в него без подготовки, резко и глубоко.

Чонгук вскрикнул, впиваясь ногтями в подушку. Боль была ослепляющей, она разрывала сознание на куски.

– Смотри на меня! – Тэхён схватил его за подбородок, заставляя встретиться взглядами. – Ты должен видеть, кто это делает с тобой. Ты должен помнить каждое мгновение.

– Больно... Тэхён-ши... пожалуйста... – Чонгук захлебывался слезами, его тело выгибалось дугой, пытаясь уйти от невыносимого давления.

– Терпи, – выдохнул альфа, увеличивая темп. Его движения были механическими, мощными, сокрушительными. – Ты хотел спасти ее? Ты ее спас. Теперь плати.

Эта ночь длилась вечность. Тэхён брал его снова и снова, меняя позы, требуя невозможного послушания. Он не позволял Чонгуку уйти в забытье, каждый раз возвращая его в реальность грубыми поцелуями или резкими словами. Когда всё закончилось, Чонгук лежал на смятых простынях, не в силах даже прикрыть свою наготу. Его тело горело, а внутри было пусто, словно из него выкачали весь воздух.

Тэхён встал, накинул халат и подошел к окну. Он закурил, глядя на ночной город.

– Завтра к тебе придет учитель французского, – произнес он, не оборачиваясь. – И преподаватель по этикету. Я решил, что тебе пора начать выходить со мной в свет.

Чонгук вздрогнул. Выходить в свет? Значит, его будут видеть другие?

– Но... я...

– Это не обсуждается, – отрезал Тэхён. – Ты будешь выглядеть идеально. Ты будешь говорить идеально. Ты будешь моей гордостью на приемах, а ночью — моей игрушкой здесь. Это твоя новая жизнь, Чонгук. Привыкай.

Тэхён вышел из комнаты, оставив Чонгука в тишине, нарушаемой только его собственным прерывистым дыханием.

Чонгук свернулся калачиком, обнимая себя руками. Он думал о матери. О ее маленькой квартире, пахнущей цветами. О ее спокойном сне. Это была единственная нить, которая удерживала его от того, чтобы не выйти в окно этой роскошной спальни.

Утром его ждал новый круг ада. Учителя были строги, требования Тэхёна — непомерны. Он должен был заучивать сотни страниц текста, следить за осанкой, манерами, интонациями. Тэхён хотел создать из него идеальную оболочку, в которой никто не узнал бы того сломленного мальчика из «Асфоделя».

Однажды, во время урока этикета, Чонгук не выдержал. Он уронил тяжелую книгу, которую должен был держать на голове, и просто расплакался, упав на пол.

– Я больше не могу... – шептал он, закрывая лицо руками. – Я не могу быть тем, кем он хочет.

Учитель, строгая женщина-бета, посмотрела на него с холодной отстраненностью.

– Господин Ким вложил в вас огромные средства, молодой человек. Ваша слабость — это неуважение к его вложениям. Встаньте и продолжайте.

В этот момент в дверях появился Тэхён. Он жестом отпустил учителя и подошел к Чонгуку.

– Встань, – тихо сказал он.

Чонгук поднял голову. Его глаза были красными, лицо — опухшим от слез.

– Пожалуйста... Тэхён-ши... я устал. Мне плохо. Всё тело болит... я не могу больше учиться.

Тэхён присел перед ним на корточки. Он протянул руку и нежно, почти с любовью, вытер слезу с его щеки.

– Ты знаешь, что происходит с теми, кто не оправдывает моих ожиданий, Чонгук?

Чонгук замер. В этом ласковом тоне было больше яда, чем в любом крике.

– Твоя мать... она так счастлива сейчас. Будет жаль, если ее маленькая идиллия разрушится из-за твоих капризов. Один звонок — и ее выселят. Один звонок — и ее счета будут заблокированы. Один звонок — и она узнает, чем на самом деле занимается ее сын по ночам.

Чонгук почувствовал, как сердце пропустило удар, а затем забилось в бешеном, паническом ритме.

– Нет... пожалуйста, не надо. Только не ей.

– Тогда встань, – Тэхён поднялся во весь рост, глядя на него сверху вниз. – Надень маску, которую я тебе купил. И иди готовься к вечеру. Мы идем на благотворительный ужин.

Вечерний прием был воплощением роскоши. Чонгук, облаченный в приталенный черный костюм, который стоил больше, чем его мать зарабатывала за год, стоял рядом с Тэхёном. Он чувствовал на себе взгляды — оценивающие, завистливые, похотливые. Тэхён держал руку на его талии, и эта хватка была настолько собственнической, что никто не смел подойти слишком близко.

– Улыбайся, – шептал Тэхён ему на ухо, когда они проходили мимо очередной группы бизнесменов.

И Чонгук улыбался. Он научился этому искусству — растягивать губы так, чтобы это выглядело естественно, пока внутри всё выжжено дотла.

К ним подошел высокий мужчина, один из партнеров Тэхёна.

– Ким, где ты нашел это сокровище? – спросил он, не сводя глаз с Чонгука. – Его кожа выглядит как фарфор.

– Это редкий экземпляр, – ответил Тэхён, чуть сильнее сжимая талию Чонгука. – Единственный в своем роде. И он не продается. Ни за какие деньги.

– Жаль, – мужчина усмехнулся. – Я бы отдал за него состояние.

Чонгук почувствовал, как к горлу подкатила тошнота. Он снова был товаром. Разница была лишь в том, что теперь у него был один владелец, который ценил его слишком высоко, чтобы делиться, но слишком мало, чтобы считать человеком.

Когда они вернулись домой, Тэхён был в приподнятом настроении. Его возбуждало то, как другие мужчины смотрели на его омегу.

– Ты сегодня был великолепен, – сказал он, толкая Чонгука в спальню. – Все видели, что ты принадлежишь мне. Это было... упоительно.

Он сорвал с Чонгука пиджак, не заботясь о том, что дорогие пуговицы разлетелись по полу.

– Сегодня я буду не один, – вдруг произнес Тэхён, и Чонгук замер.

– Что? – голос омеги дрогнул.

– Шучу, – Тэхён рассмеялся, и этот смех был холодным, как сталь. – Я никогда не отдам тебя другому. Ты слишком ценен. Но я хочу, чтобы ты вел себя так, будто за нами наблюдают все те люди с приема. Я хочу видеть твое максимальное унижение, Чонгук. Покажи мне, как сильно ты боишься меня потерять.

Этой ночью Тэхён превзошел сам себя в жестокости. Он использовал кожаные ремни, чтобы зафиксировать руки Чонгука над головой, он заставлял его просить больше, когда тот уже не мог дышать от боли. Каждое слово, каждое движение было направлено на то, чтобы растоптать остатки личности омеги.

– Скажи это, – требовал Тэхён, впиваясь зубами в его плечо. – Скажи, чей ты.

– Я... я ваш... – всхлипывал Чонгук, теряя связь с реальностью. – Я собственность Ким Тэхёна.

– Громче!

– Я собственность Ким Тэхёна! Пожалуйста... Тэхён-ши... хватит...

Но Тэхён не останавливался. Он упивался своей властью, своей справедливостью, своей победой над этим хрупким существом.

Под утро, когда за окном начал брезжить серый рассвет, Чонгук лежал на полу у кровати. Тэхён спал, раскинувшись на шелковых простынях, выглядя на удивление мирно.

Чонгук с трудом поднялся, его тело ныло, каждый сантиметр кожи горел. Он подошел к зеркалу и посмотрел на свое отражение. На него смотрел незнакомец. Глаза были пустыми, в них больше не было того доброго мальчика, который когда-то мечтал о любви и тихом счастье.

Он подошел к окну и посмотрел вниз, на ухоженный сад. Где-то там, за высокими стенами, жила его мать. Она была счастлива. Она была здорова.

«Это того стоило», – повторил он про себя, как мантру.

Но когда он услышал, как Тэхён зашевелился в кровати и позвал его по имени, Чонгук вздрогнул. Он знал, что этот день будет таким же, как и предыдущий. И следующий. И все последующие годы.

Его мать выздоровела. А он... он умер. И его личный ад теперь был украшен сандаловым деревом и золотыми цепями, которые он сам согласился надеть.

– Иду, Тэхён-ши, – прошептал он, надевая маску послушания и возвращаясь к своему хозяину.